Чай

Любое использование материалов данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается. Литературно-художественное издание Юлия Мещёва ЧАЙНАЯ КНИГА Роман Ответственный редактор В.Ежова Технический редактор А.Пятова Компьютерная верстка Х.Маратова Корректор В.Тимофеева Подписано в печать 17.12.2016 Формат 76х100. Печать офсетная. Усл.печ.л. 14 Тираж 5 000 экз. Заказ №1201

МАНИФЕСТ НОВОЙ КУЛЬТУРЫ Наш век будет ртутный век. Был Золотой век русской культуры. Был Серебряный век, случившийся после него: не менее прекрасный, не менее драгоценны Блок и Ахматова рядом с Жуковским и Лермонтовым, но они из другого материала. Можно говорить и о Бронзовом веке, случившемся в шестидесятых. Что выпадет на нашу долю? Я отвечаю: ртуть. Из амальгам можно получить чистейший металл. Так и мы, стремясь получить чистое искусство, создаем сплавы с золотом, с серебром, медью, железом — все, чтобы получить чистейший образец красоты и чувства. Ртуть позволяет металлам проявить их свойства, когда они находятся в сплавах. И так же мы откроем, раскроем золото, платину, олово — любое вещество сделаем способным открыться миру со всей возможной полнотой. Ртуть металл, но выделяющийся из всех. Ее форма — текучесть. И в наше время, меняющееся стремительнее чем когда-либо, пребывать в твердом состоянии — непозволительная роскошь. В наше время, когда обо всем уже написано и сказано, нам остается только очищать и шлифовать доставшееся нам знание о человеке и тем, что его окружает. Не будет ничего принципиально нового: нам уже был дан верный путь нашими предшественниками. И нам остается только делать эту тропинку широкой дорогой, чтобы по ней мог пройти не только гений в одиночку, но и провести за собой других. Нам остается продолжать эту дорогу. Куда она приведет — дело не наше. Ответ на этот вопрос пока значения не имеет. Так мы провозглашаем, что наш век будет. Есть новая веха в истории культуры. И наш век — ртутный век. Подписываем: Дмитрий Л. Павел Л. Даниил А. Борис П. Андрей П.К. Федор С. Иоанн Б. Леонид А. Михаил В. Андрей Б. Юрий О. и все впоследствии присоединившиеся обязуются поставить здесь свою подпись ………. * — Андрей, здравствуй! Рада тебя видеть!.. Что-то случилось? — Юля, поставь кружку… — Что случилось?.. — Юля… в общем… Господи! * «Я говорить почти не умею. Мне это всегда сложно было, потому что я начинаю плохо проговаривать «р»: это еще с детства. И сейчас мне сложно говорить. Не только из-за «р», конечно. Митя, он — Я его любила. Мы встречались. То есть были парнем и девушкой… Сложно подобрать слово. Не могу сказать «состояли в отношениях», потому что для такой формулировки я его слишком сильно люблю. И не могу сказать, что мы любили друг друга, потому что Митя мне такого ни разу не говорил. Подождите! Нет же! Я говорю не чтобы вы меня утешили, что Митя, конечно же, любил меня очень сильно или хотя бы немного. Если бы я не думала, что так оно и есть, то ничего бы не сказала сейчас. А не лучше ли было бы мне сейчас думать, что он меня не любил, что он был нехороший? Было бы, наверное, легче. Но вы сейчас до меня уже столько хорошего сказали… Я сейчас — и вообще всегда — испытываю…-ла огромную гордость за то, что могла любить Митю из близи. Он был выдающийся. Он писал, кто-то знает. Он должен был написать что-то великое, и он начинал. Просто он говорил, что чтобы писать о чем-то сильном сильно, нужно это испытать. Он говорил, что чтобы писать о любви, нужно любить… Мне — м-м — было немного обидно. Я писала что-то тоже, но он говорил, что это рукоделие, это не что-то особенное, это просто хорошо, неплохо написанное. Он ведь хотел, чтобы его читали — как будто вдыхали свежий воздух. Он такое говорил про Бунина, что вот: легкое дыханье! Чтобы у него были такие слова, что не просто сразу видно эту картинку, а чтобы ее чувствовать. Чтобы это было как будто выйти на рассвете на вершине горы и увидеть внизу залитые солнцем поля, с бесконечно тянущимися зелеными рядами винограда, или роз, или, может быть, чая… Он описывал, каким должен быть текст, и это уже было красиво. Но он хотел писать глубоко… Каким бы прекрасным ни был закат, но он значит конец, а Митя хотел, чтобы люди видели — впереди еще день, и он будет долгий, но замечательный. Митя бы писал только о высоком, потому что сам к нему стремился. Я не знаю никого другого, кто так сильно хотел бы жить. Причем жить ради какой-то цели, всегда ради нее. Митя когда-то сказал мне, что не может позволить себе «не-жить», то есть не разговаривать, не ходить по улице, не видеть чего-то нового, просто потому что он чувствует, что еще должен написать свой роман. И что если бы его внезапно сбила машина, то ему в последнюю минуту жизни было бы жаль только своего ненаписанного романа. Но штука оказалась в том, что он так и не начал жить по-настоящему. Он все время ждал, пока с ним случится потрясение, достаточное для того, чтобы послужить толчком к началу работы над романом. Ни одного «люблю» от него не услышала! Глупо, наверное, и мелочно сейчас на это обижаться. Но ведь я же его — любила. И он меня тоже, я это понимаю. Но что мне мое понимание, если он сам так до конца и не понял и не признал: вот она, любовь. Я могу только надеяться, что он со мной был хоть немножечко счастлив и что все наше время вместе было для него не совсем напрасно. Что мне удалось прикоснуться к судьбе такого человека — то, за что я благодарю жизнь. Но мне хотелось бы думать, что он бы не жалел обо всем, что было со мной, чтобы это не было пустой тратой времени. Если бы я тогда знала, как все случится, я бы бросила его немедленно, чтобы он наконец-то смог найти ту самую «настоящую любовь» и начал писать. Начать жить. Я знаю, какими были последние шестьдесят секунд, и я бы все отдала, чтобы они такими не были. Он жалел о ненаписанном романе… Это, может быть, эгоистично, пусть бы у меня осталось хотя бы несколько страниц, чтобы перечитывать, как Маргарита единственную главу из «Понтия Пилата», и чувствовать у себя на лице тот легкий ветер с горы, доносящий аромат винограда, роз или даже чая»