Чай

— Я тебе честно скажу, хотя о мертвых либо хорошо, либо ничего, но Дима иногда прямо-таки был мне отвратителен. Если бы он сейчас не умер, я бы однажды совершенно точно разбил ему лицо. — Ты ему завидовал. — Да чему же?! Я знал, что так скорее всего и решат, если я что-то выскажу. Но что все в нем такого находили, никогда не понимал. Неужели просто харизмы достаточно — и ни честь, ни талант не нужны? — Это в тебе зависть говорит. — Было бы чему!.. От этого, наверное, только обиднее. Чему мне в нем завидовать? Либо я слепой, либо все вокруг меня ошибались насчет него. Талант, честь… Он говорить красиво умел — разве что только этот талант. Нет, я все-таки Диме благодарен за то, что он был рядом, все-таки без него — кто знает! — как все сложилось бы и сложилось ли. Хуже, лучше… Сам был бы рад, если бы это я был слепой и во мне говорила зависть. Но признай, его жизнь — сплошные ошибки, ничего он сделать не мог. Но о мертвых… А все-таки был он редкостный… Ну! Помянуть что ли, выпить. Сейчас о нем я могу только ничего. * — Нужно же всегда стремиться к чему-то большему, Юля! Юля завороженно смотрела на Митю. На синем, чернеющем небе за его спиной появились звезды. Юля знала про созвездие Северная корона. Его можно было найти на любом звездном небе, потому что выглядело оно как линия из нескольких звезд. Юля пыталась найти сейчас такую линию, чтобы у нее был самый красивый изгиб. При большом желании Северную корону можно было увидеть в ковше Медведицы. — Нужно всегда делать что-то, чтобы самому становиться лучше, а не то, что якобы ты кому-то должен или что нужно. Юля кивнула. Митя говорил быстро и быстро шел. Небо иногда скрывалось за деревьями, на которых уже появились листья. Скоро было лето. Тогда можно будет купаться. Юля обернулась, но набережная осталась далеко позади. Там уже начинался рассвет. Митя закурил. —Зайдем, — он кивнул на магазин. Они остановились у магазина и ждали, пока Митя докурит. Юля оглядывала улицу. Она не хотела курить, и сигарету было просить неловко, а свои остались в сумке дома. Из магазина Митя вернулся с двумя бутылками медового пива. Одну он протянул Юле. — Понимаешь, — он снова щелкнул колесиком зажигалки. — Понимаешь, без этого нельзя кем-то быть. Чтобы быть настоящим человеком, нужно делать больше, чем просто жить. Пока Митя говорил, он смотрел на Юлю в упор. Она переводила взгляд с окна, на Митю и на машину. Вспомнила, как окулист советовал делать гимнастику для глаз: смотреть налево, прямо, направо и обратно. Юля вынуждена была метаться между право и лево и Митей посередине. Ей казалось, что глаза у нее сейчас будут слишком восторженные, и Митя может решить, что она просто глупая-глупая влюбленная дурочка, а он тут с ней о серьезном пытается… Открылось пиво. Юля посмотрела на медвежонка с этикетки и процитировала: — Не позволяй душе лениться, да? — Митя молчал, и она продолжила, объясняя: — Ну то есть это же ты об этом, да? Чтобы не позволять душе лениться, вот это вот стремление к совершенству, чтобы был богатый внутренний мир и все такое. Митя молчал, и Юля испугалась, что сказала слишком глупую вещь, да и сделала это некрасиво, неизящно. И голос подрагивал. — А… Да, — согласился Митя, и Юля с облегчением задышала снова. — Сядем там, в скверике?.. * — Сонечка, я его люблю. — Юля, снова? — Нет, это не как снова. Я его люблю не только как когда обычно влюбляюсь в мальчиков — да я даже мальчиком его назвать не могу, потому что он — человек. Я его как человека люблю. Он просто больше, чем все, кого я до этого встречала. Знаешь, вот это чувство, когда ты рядом с кем-то, кто тебя на голову выше и ты можешь только тянуться за ним, надеясь однажды дорасти до него. Непростой человек, выдающийся человек. Я так, так, так его люблю! — Только как человека? У Сонечки скользнула хитрая улыбка. — Я такого человека готова хоть безответно любить, только бы позволил! — И он позволяет? Камешек ударился о воду с едва слышимым всплеском. — Позволяет. Мне бы хоть иногда замечать, что и он меня… Иногда кажется, что да — Вот ну и за что ты его любишь? Если он в ответ — ничего? — А ты своего за что любишь? Они обнялись, обе одинаково тяжело вздохнули и стали смотреть на пруд. Синюю воду в отражении окаймлял чёрный ряд деревьев. Вода казалась холодной и чистой, пруд глубоким. Они обе думали, как непросто жить. Лучше бы это было простое «снова». * Все слилось в пеструю роспись. Деревянно двигались руки и ноги, и становилось сложнее следить за ситуацией. Приятное карусельное головокружение. Картинки, делая круг, возвращались на свое место. И за каждым новым оборотом всегда было ясно, что ушедшее — вернется, промелькнет снова перед глазами, останется позади и снова появится. Музыка и голоса иногда вспыхивали, и так же, как и картинки, повторялись. От всего было смешно, и все было весело. Вот, кажется, можно и задышать полной грудью! — Ты не думаешь, что тебе хватит пить?.. Шепот бил в правое ухо сильнее, чем вся музыка, потому что он был несимметричен. Левое ухо не слышало ничего. Юля растворилась в другом конце комнаты. Она перемещалась от места к месту, словно тоже была каким-то аттракционом. Он же был каруселью, вокруг которое все вертелось. Картинки, люди, сменяя друг друга, возникали и исчезали снова. Было хорошо, и лучше быть не могло. Яркая ночь светилась за окном, и с десяток чьих-то чужих сигарет горели оранжевыми светлячками с террасы. По стенам плясали тени, и люди плясали в комнате, о чем-то говорили. Стаканы на столе смешались, и все споры слились в один большой ни о чем. Появилась и исчезла Юля. Она смотрела с неодобрением. Спорили об искусстве, политике, технологиях, прошлом и будущем, о последних сплетнях. Пили что-то, что попадется. Какое-то чувство носилось в воздухе, и его все никак не удавалось схватить. Можно было только стараться запечатать его в себе, чтобы потом, при свете дня достать, раскрыть и поместить куда-нибудь на бумагу, как пойманную живую бабочку могут поместить под стеклянную рамку. И чтобы вся яркость чувства сохранилась… Тонкая работа энтомолога души! Это нужно было хотя бы с кем-то поделиться, хотя бы кому-то сказать… Он думал, что мог бы сейчас работать и писать. Но ведь с другой стороны — он сейчас просто запомнит все свои чувства, а потом запишет. Нельзя, нельзя сидя за столом вдруг записать о жизни: сначала нужно пожить. Но не с исследуемыми же бабочками говорить о них самих! Энтомолог души… Однако… Срочно нужно было кому-то сказать, но бабочки все болтали о своем: об искусстве, политике, технологиях… Появилась из общечеловеческого полотна Юля, и прежде, чем ее серьезное, озабоченное лицо успело исчезнуть, слиться с остальными, он схватил ее: — Юля, это так пошло, Юля, слушай!..