forgotten

пусть тишина всё скажет за меня. я не умею, разучился… истощен, прости за это, милый. я попытался рассказать тебе свои секреты, но сорван голос и заброшены куплеты… я лишь сильней запутался… ведь хилый. прости меня за мой неровный слог, за все скачки, неправильности текста. за голос сорванный, но ведь его ты не услышишь через букв потоки, как и надорванные всхлипы, что я укладывать, как ноты, на тетрадь устал, порвал отчаявшись, промок, продрог… но… попытайся хотя бы понять, что важно не то как… а, скорее, то… что, не находишь? ты сам себя за палец, милый, так наивно и по-детски, глупо водишь… иль это просто оправдания, и я никчёмен? и не сумев пропеть свою последнюю свирель? спрошу последнюю ль? или первую, не прочь? не прочь ты мне помочь? не обессудь, не обезумь, не обесточь… мне без тебя невмочь… но кто ты? я? всё это уж неважно, знаешь отчего? да просто… закройся в комнате и пораскинь мозгами, мы не из-за обстоятельств никогда не достигаем роста. с нами случается ли то, чему позволили мы сами.

***

kelly clarkson — because of you the xx — crystalised sam smith — HIM taemin — hypnosis марьяна ро — помоги мне (не смотрите на меня так -.- да, марьяна, ой, всё!) twenty one pilots — chlorine muse — undisclosed desires the neighbourhood — w.d.y.w.f.m. pyrokinesis — я приду к тебе с клубникой в декабре troye sivan — suburbia daughter — home

***

      «Писать, наверно, разучился так изящно, как тогда умел… ведь так давно я писем не писал… тебе. Снег жизней порошил нещадно, да замёл… Мой милый. Мой…       Прими моё последнее письмо, посланье, мольба о помощи, пощаде и исповеданье. Как было раньше, с дрожью, о, прими! Ведь лишь тебе хотелось изливаться мне, тебе писать, в тебе же растворяться, клясться, в любви навеки, не стесняться. Лишь пред тобой таким являться… открываться. Ты помнишь ведь, каким я был? Не понимаю до сих пор, как ты такого полюбил? Что рассмотрел во мне, а главное, то как? Во мне сквозил ведь явный и ужасный брак. А ты дурак, меня так нежно обнял… и никуда не отпуская, сделал человеком.       Спасибо… ведь я нуждался именно в тебе, пусть разгорится прошлое моё в огне, я, лишь подбросив больше дров, чтобы тебя согреть, такой костёр я разведу, что тебе до завершенья жизни хватит. Я ради этого не побоюсь истлеть. И пусть сейчас так больно бьёт по пояснице жизни плеть, тебя, закрыв собой, я никогда не дам в обиду… только если не обижу сам. Ведь я наглец, ублюдок… трус и хам.       Прости… любимый, отпусти мои грехи, но должен я содеять это! Вот только не хочу… и ты, уверен, что не хочешь тоже… прости за мой неровный почерк. Я так боюсь… мне страшно… я изломан. И жаль, что ты такой же, даже глубже, в тебе зияют трещины-обрывы. Мне б спрыгнуть с одного из них, о, умыслы мои ни разу, нет, не лживы! И если хочешь посмотреть — узрей! Давай же, подходи к окраине скорей. Как мы тогда стояли у утёса, помнишь? От страха у тебя полила кровь из носа… была такая высота, которой было всё подвластно, смерть, время, о, и даже суета. Не трогало нас это, всё остановилось в этот миг, что нас тогда с тобой настиг. Игрался ветер с нами, как с игрушкою младенец, а мы стояли в шаге от обрыва, не боясь, иль сумасшедшими вдруг оказались. Я сильно обнимал тебя, прижав к груди, а ты мне говорил: «о, чудо, погляди!» И пальцем указав куда-то вдаль, на горизонт, на полосу препятствий, что нам придётся вместе обойти, чтоб наши чувства раз и навсегда спасти… там, спрятать, где заходит солнце.       А отыскать их там уже, восходит где оно. Но вот неужто всё за нас уж решено? Я посмотрел туда, не отрывая глаз, там небо светится рубином. И выпутав одну ладонь с твоих волос, я пальцем на тебя указываю смело.       «Смотри, какое чудо, красота… никем не тронута… чиста! Хочу навеки… оставаться здесь… с тобой. Ох, обними ж меня сильней… родной!»       Так много было там красот, деревьев кроны, реки и озёра… дальше горы, а я смотрел лишь на одну красу… А ты, смущаясь прятал на груди моей свой красный нос, сильней схватившись за мою рубашку, улыбался, пока нам ветер на уши о чём-то клялся, мы слушали его невнятный вой, точнее, слышался уж шепот на груди: «я твой… я только твой».       И как бы ревность ветра не старалась заглушить тебя, твой шепот, я слышал лишь тебя, а не его кричащий и нелепый ропот.       Так почему же, милый, все должно быть так? Проходят дни, но долго длятся зимы… ты задержался здесь, сам понимаешь… Но что-то делать с этим мне, ну почему необходимо? Я ничего бы не хотел решать… но должен взять на свои плечи ношу, твою облегчив, наконец… не думай, милый, это что конец. Это начало большего чего-то…». — В непонятках читает Чимин, цепляясь взглядом за почерк, что отличается от почерка, что был у «Итана» ранее, но всё равно так прекрасен, что мурашки по спине бегут, а эта бумага в прозрачных руках бросает Пака волною в то время, когда они писали письма друг другу, и неважно далеко ли иль напротив сидят за общим столом, это принадлежало лишь им, ведь что написано никогда не уничтожить, хоть придавай огню, хоть утопи в реке, оно навеки в нас: у тебя внутри, во мне… в руках, что это выводили, словно учили танцевать все эти маленькие буквы или кляксы, что на листе рассыпались, как клюква иль смородина, черника, голубика! Сладко!.. кисло… Когда рука над листиком повисла, выводит что-то в воздухе… а после повторяет на бумаге, дрожь берёт, и оттого, второй рукой поддев клочок, сминает лист испачканный, испорченный, бросая на пол. Сидит, кусая губы, смотрит в уже исписанную гору смятых листьев, зол. Зол, что нелеп так, что не может выразить всего, что хочет, что так ужасен почерк, что слов не создали, что подошли бы безотказно, выразив всё, что внутри бурлит. На руки зол, что пишут так развязно, внутри всё от обиды зашевелится, вскипит. Но… после пары глотков свежего ветра, что через форточку ворвавшись, в чувство приведя, берешь другой лист, перо макнёшь в чернила, и снова рука твоя зажила и в пляс засечки все пустила. Ты всё напишешь, недовольно пробежав глазами, прочтешь ещё незнамо сколько раз, оценивая правильность составленных всех фраз. И с трепетом согнув письмо напополам, его в конверт быстрее поместив, чтоб снова не передумать, бросив его халатно к прошлым неудачам. Подрываешься с места и бежишь вниз по лестнице, улыбаешься себе под нос, всё-таки… представляешь уж его ответ… ждёшь, хоть сам ещё не отправил. И плечи ненароком так расправил, лишь от одной мысли о нём. И так теперь живёшь от письма до письма, ждёшь, дышишь воздухом из конверта и в конверте же посылая ему ответный вздох или выдох, смотря, что на очереди. А иногда, осыпав розу, всё лепестками засыпаешь, весь конверт, чтобы его открыв всё высыпалось на его колени. О, как и самому хотелось бы полезть в конверт и после оказаться в его сени. «Вам почта!», — прокричит мужчина в форме, что проезжает мимо каждый понедельник. И выбравшись из комнаты первее всех, обычно отшельник, помчится забирать своё письмо. Обратно в комнату, прижав его к груди, помчав, забравшись, словно в логово, приступишь сразу открывать. И… вот, о, чудо, из конверта выйду я, тебя мгновенно обняв и к губам примкнув… я никогда не отпущу тебя больше, уже хватило мне разлуки, поломав все руки, приступила к рёбрам. Гадость. Какая бы не одолела меня слабость. Ты жди меня.       А чувства эти, когда пишешь на бумагу всё, что ураганом сносит изнутри, тебя за руку доводя до пика… В глазах, что это читали, блестели, от эмоций плакали или смеялись… а губы от волнения зубами мялись. Иль улыбались… Как много всего может письмо, клочок бумаги, но это больше, нечто большее, чем чернила на бывшей древесной коре… это бессонные ночи, это точечки и тире, запятые, что были выставлены его рукой… любимой, на заре или на закате, в тишине иль в суматохе. За столом или на кровати… Поэтому всё это можно целовать… каждую букву, символ, миллиметр листа. Столько нежности… а чего стоит только его запах? Когда приходит почтальон, ещё идёт далеко по улице к вашему особняку, по той тропе, что ведёт к утёсу… или если почтальон сам ОН, просовывая письмо под дверь, пока ты спишь, предварительно его целуя… а ты ещё издалека слышишь этот запах. И тебя трясёт, землетрясение в больших масштабах.       Но ты стараешься скрыть все чувства, что тебя, на танец пригласив, закружат ответа не дождавшись, только после чудо, если остался жив. Так много, сразу… никто не должен ничего понять, но разве дрожь эту унять? Как скрыть неудержимое волненье, счастье, как усидеть на месте, доедая с джемом хлеб на завтрак, допивая морс… как не сорваться с места, подавившись, сбежать, чтоб письмо раскрыть сейчас же? А оно всё лежит во внутреннем кармане, у сердца, щекочет, дразнится, ластится… просится на руки. Тебе ведь пишет милый за десятки вёрст. Но это только ваше, вам никто не должен видеть, знать… это не для чужих глаз, это письмо лишь твой алмаз! Что видело письмо? ЕГО… да, видело его, и более того, чувствуя касанья, иль содрогаясь от его спокойного дыханье… Что видело письмо? Его закусанные губы, которые могли быть нежны, грубы… и вены на руках, что превращали парня моментально в прах. И вот, влетавши в комнату и запирая дверь, отчаянно завидуя письму, клочку, что удостоилось такой великой чести, раскрываешь быстро, разрываешь, конверт бросая на пол… а как только глаза твои касаются первой буковки, первого слова… накрываешься одеялом с головой, оставляя щели для слабых лучей света… тебе он не нужен, ты видишь душой… И дышишь через раз, живёшь лишь в этот миг, но… в нём же погибаешь. Такое чувство, друг мой, знаешь? «Ты знаешь, я счастлив был с тобою в жизни той, мой милый, мой родной… я так скучаю, честно, и мне так жаль, ты знаешь, наступил февраль в моей душе, когда тебя не стало, а с тобой всегда была весна. Без боли и без сна, без слёз и без крови.       Я счастлив был, когда с тобой, встречаясь взглядом и под столом переплетая ноги, их вытянув к друг другу мы, снимая обувь, гладили, спускаясь или поднимаясь, мы словно дети, а помнишь, как роняя ложку постоянно, я лез под стол, целуя каждый раз твои колени… иль как касался я запретных мест, тебя дразнил, ты вздрагивал так крупно, чуть соком из бокала не давясь, а после на меня за это рассердясь, ты каждый раз так мило хмурил брови, губы дул, толкался прямо в грудь, а я всё продолжал тебя к себе тянуть, к губам твоим припухшим льнуть.       Ты мне не позволял себя касаться в коридорах, боясь, что нас увидит кто, и тут уже сердился я, со всех сил за руки хватал тебя и, в стену вдавливая телом, смотрел в глаза я с вызовом, так смело. Ты вырывался, шепотом кричал: «с ума сошел? Пусти, а если кто увидит, нам наказаний и насмешек точно не снести!». А я впивался в губы требовательно, резко, тебя так затыкая я умело, во мне в такие миги всё огнём горело. Я был так зол, так зол, что мы играли в прятки, что мы живём в том обществе, где именно такие устоялись, чёрт возьми, порядки!       Я мог бы так до конца дней всё вспоминать, всё до самой мелочи, до проседи на голове, сидеть и вспоминать нас, наше счастье, касанья, поцелуи… разговоры до утра… я мог бы вспоминать так до смертного одра. Что было… только… выволокло лодку на морскую гладь и сплыло… вёслами гребя, уплыло. Далеко ли? Добежим?       Прям по воде? А чего бы нет? Иль утонуть боишься? Но, милый, помни, ты утонешь, только если устрашишься, потерявши веру. Поэтому знай меру. Коль не уверен ты во мне, то оставайся… иль, нет, сильнее за руку хватайся. Я докажу.       Но я пишу тебе не для этого, мой милый, уверен в том, что ты и сам всё помнишь, даже лучше, ведь ты так долго был один… средь воспоминания руин.       Я бы хотел сказать «прости»…       Ты ждал меня так долго, а я всё шел по закоулкам не в состоянии найти тот нужный поворот. Проклятье, за что оно на нас печатью? Существовало б волшебство и нужное заклятье, чтоб все сменить… исправить, переставить, заменить. Оставит целой нить, не дать разрезать жизни…       Прости, что ты так долго мёрз… так долго нас берёг, всё сам, ты так силён… я благодарен всем богам, что ты когда-то появился в моей жизни, но мне так жаль, что всё перевернулось как-то так: ты сильный, я слабак.       Я слабый, да… ведь я пишу тебе всё то, что должно было мне сказать тебе в глаза, при встрече… но, милый, погаси все свечи… сегодня будет ярко». — Прочтя это парень в недоумении отводит взгляд от листа бумаги, оборачиваясь по сторонам, ищет какой-то намёк, прислушивается к звукам, ищет, может быть, вошедшего брюнета, который улыбнётся ему, и вот это будет ярко, так ведь? А ещё объяснит всё, что происходит, что Чон имеет в виду, что задумал?       Но в следующий момент окно разбивается, оттого что в него влетает какая-то странная бутылка, которая разбивается, смешиваясь с осколками окна, которые рассыпаются по полу, заполняя каждый его миллиметр, пронзая насквозь тело Пака, если бы могли, на деле же просто пролетая насквозь, ему лишь причиняя некую, фантомную, скорее, боль. Сильнее горечь, что во рту… Ведь что-то разливаясь, возгорается, и словно бег атлета бег огня.       Ковёр уже горит, а Пак стоит на месте, его огонь не трогает, хотя пытается обнять, руки дрожат, но он ту дрожь пытается унять, чтоб, опустивши взгляд на буквы, их смочь разобрать.       «Стоишь ли ты в гостиной, милый, где началось всё для нас, что в этой жизни? И вот… наверное, правильно закончить там же? Не бойся, милый… более не будет больно, доверься мне, хоть я и сам себе не верю… как можно доверяться зверю? Как можно… зверя полюбить? Об этом я давно хотел тебя спросить. Спросить, но без возможности ответа, дурак я… и моя, любимый, песня спета. Сойду с ума, оставшись в мире без тебя… Наверно, да… Прости тогда? Я попытаюсь также преданно дождаться и ни в кого другого обещаю не влюбляться.       Прости… прости меня, Чимин-и… но я так не могу, пойми… я не могу, ты отстрадал своё, далеко не девять кругов ада, больше, а быть так не должно. Ты вовсе ада не заслужил… не достоин этого всего. О, слишком долго шел к тебе я…       Ты ведь просил меня помочь… Пойми, я ни за что не убегаю прочь, я рядом… в сердце, или… посмотри в окно», — на этой строке Чимин срывается с места и бежит к разбитому окну, с которого дует ветер, пытающийся помочь погасить огонь, но делая лишь буду сильнее, помогая огню разгореться и разгоняя его, подталкивая к стенам, к занавескам, к деревянным косякам дверей и словно подгоняющие свистит: «скорей, скорей, скорей!»       И бросив взгляд на улицу, где ночь, окутав всё в себя запрятав, Чимин видит стоящего на крыше своего пикапа Чона, в его руках большая сумка, а там бутылки с жидкостью, что так и просятся туда, к огню. Его челку треплет ветер, желает с головы сорвать тот тёмный капюшон, как у смерти…       В руках брюнета почти истлела сигарета… самая худшая в жизни Чонгука, самая противная и горькая, от неё даже скулы сводит, словно заправлена не табаком, а полынью, он курит нервно, торопливо, поднося к губам дрожащим, дрожащими руками этот свёрток, от которого всё внутри спёрто. Ох, чёрт…       У Пака расширяются зрачки, он в недоуменье опускает снова голову в листок, желая там найти ответ, увидеть в происходящем прок.       Чонгук же видит силуэт в окне и сердце так сильно стучит, руки дрожат, что он чуть ли не роняет всю эту сумку и… может, и правильно, сгореть вместе? Бросить в одну из бутылок окурок, еще тлеющий и закинув сумку на плечо, медленно идти к дому, сунув руки в карманы, улыбаться, пиная маленькие камешки на пути, быть невероятно спокойным, пока на плече в сумке возгорается пожар… Может, и правильно, войти в потихоньку возгоравшийся особняк и сгореть вместе со своим всем… с Чимином.       Но… он не хочет наступать на те же грабли… это его шанс всё исправить, это нечестно, что для него закончится всё так… быстро? Нечестно, что он не будет страдать, отчаиваться, опускать руки и поднимать их снова в борьбе с самим собой. Как это делал Пак.       Он хочет в этот раз нести в себе свет Чимина, помнить его, рассказывать о нём… ждать его. Как ждал тот. Так будет правильно, теперь он должен страдать, страдать, страдать, чувствовать боль до конца своих дней. Опустошённость и страх, одиночество… да. Так будет правильно.       «Ты ждал меня так долго, милый… теперь тебя дождусь и я».       И здесь Пак всё понимает… он срывается с места, не выпуская из рук письма, бежит прочь с гостиной, ведь Чонгук хотел, чтоб всё закончилось там, где началось, а он не хочет… не хочет заканчиваться, поэтому, веря в то, что убежав с гостиной, минует его пламя, бежит к скульптуре, на чердак, её Чонгук уничтожить точно не захочет, не сможет… ведь так просил её не трогать. Хорошо, он не станет! Честно! Но в окна коридоров, по которым он бежит, мигая, врываются те бутылки, разбиваются и охватывают всё своим огнём. Быстро обнимая стены, лижут их своими огненными длинными языками, поглощая всё на своём пути… И будь у Пака сердце оно б взорвалось там, в груди. Так страшно… он растерян, пойман в сети, да ещё врасплох. Неужто он настолько плох, что «Итан» больше быть с ним не мечтает? Так больно… ох, зачем он убегает? Ведь негде ему скрыться от огня, который поглощает этажи и палит прогнившие доски, с потолка, этаж за этажом возгорается, кажется, что всё это происходит за миг, но на деле тянется невероятно долго. Или может просто восприятие парней различно слишком? Для Пака слишком близок конец, для Чона слишком долги страдания и слишком скупы надежды о том, что чёрноволосому не больно… — Нет! Чонгук! Итан! Нет, прошу!!! Я не хочу! — кричит он, всхлипывая, но… понимает, что это правильно… да, но, чёрт, кто из нас принимает правильные пути, с которыми мы не согласны? Кто из нас делает это с улыбкою, спокойно? — Я не хочу… — падает он, но поднимается и бежит, отталкиваясь от стен, которые пока не охвачены огнем, бежит наперегонки с огнем. — Прошу… не делай этого! — кричит он с окна, отчего брюнет вздрагивает, когда до него доносится этот слабый голос, хоть Пак и кричит во всё горло, ветер срывает с его губ слова, унося их куда-то… в противоположную сторону, в сторону прошлого, — прошу, перестань! — Прочти до конца! — собираясь с силами и справляясь с дрожью в голосе, выкрикивает брюнет, вопреки мольбам чёрноволосого, доставая из дородной сумки следующий убийственный коктейль, сжимая бутылку в руке, бросает туда окурок, глядя на то, как вспыхивает огонь прямо в его руках. Чёрт… как же сложно, как больно, внутри зияет холод, хоть напротив всё в огне, нет, ввек не согреться больше… Ведь это словно предательство. Словно убийство, а не спасение.       И Пак слушается, всхлипывает, утирая слёзы тыльной стороной прозрачной и неистово дрожащей ладони, опускает голову, читая, стоя в окне. Его плечи содрогаются, и эта картина причиняет Чону невероятно много колющей и режущей боли. Ведь он смотрит, запоминая, специально, чтоб не спать ночами, вспоминая этот силуэт… вспоминать, как он плакал… как просил. Чтоб думать о правильности своих поступков… сдаваться в сторону того, что поступил неверно, но после снова менять мнение по миллиону раз на дню. Жить с этим грузом, прикрывая глаза, видеть прозрачное тело… мерцание его.       «Я знаю… как спасти тебя, мой дорогой, мой милый. Я не герой, да, знаю, но… ты просил меня об этом в первый раз, когда я был ещё в забвеньи. Я знаю, что сейчас мы оба будем отрицать тот факт, что нужно завершить всё. Что нужно завершить твоё страданье, тебе пора, любимый, пора успокоиться, пора переродиться и… вернуться ко мне… пусть это будет так же долго, как шел к тебе я… но приди ко мне в любом теле, с глазами любого цвета, любого пола… вернись ко мне на любой кусочек земли при любых обстоятельствах… Я освобождаю тебя для счастливой жизни…       О, как же я тебя люблю…       Прости за боль.       Прости…       Пойми меня, не злись, мой милый.       Я бы обнял тебя, но не могу, покрыл бы поцелуями твоё тело и веки, да, но… сам ведь знаешь, что не можем мы касаться, хоть отчаянно хотим. Ты мне сильнее всех необходим… Но ведь сейчас от настоящего с тобой бежим… довольно жить былым воспоминаньем, довольно жить той жизнью, где с тобой я засыпал и просыпался, довольно… но долой. Я ничего из этого не позабуду, обещаю. Теперь возьму я пост и стражу на себя… Теперь моя, твоя вся ноша, пускай от боли зудит кожа, я всё стерплю, как ты терпел.       Ты ждал меня так долго, милый, теперь же мой черёд, теперь таков и мой удел.       Теперь и я подожду.       Помни.       Буду ждать сколько нужно.       Отдохни и возвращайся ко мне.       Я люблю тебя больше всего на свете.       Думаешь, мне просто сейчас делать это всё? Нет… я ненавижу себя! Но… понимаю, что так правильно, что тебе от этого станет легче, что ты… сможешь, наконец, вдохнуть полной грудью свежий воздух и… унесёшься куда-то… Может, на небо? Если да… то будь моей звездой, наблюдай за мной, но… не задерживайся на небе, при первом же звездопаде, падай, а я… буду ловить.       Как всегда.       Буду ловить ещё тогда, когда ты не падаешь. Стоять буду, вознеся руки к небу, к тебе… молясь тоже тебе.       Буду содрогать небеса, чтоб ты упал… а я словил».       Чимин поднимает глаза полные слёз на Чонгука, который в этот момент замахивается и тоже со слезами на глазах бросает «огонь» в окно чердака… С губ срывается стон-крик. От бессилия. Звон стекла описывает состояние внутри. Это больно, больно поступать правильно. Ведь брюнет только нашел своё место, в этом поместье, с Чимином, которого нет, которого быть не должно… и, когда он воистину исчезнет… куда же Чону возвращаться? В обычную жизнь? После всего этого?       Но… да! Потому что каждый новый человек в его жизни может быть Чимином… тем, которого он должен будет почувствовать, узнать и… напомнить ему их красивую, но больную историю.       «Ты поспи немного… а я тут подожду.       Люблю тебя.       Мой милый, мой родной…       Когда придёт время, я разбужу».       Ещё одна бутылка летит в окно чердака, Чонгук смотрит на Пака, который прижимает к груди листы бумаги, которые, кажется, тоже становятся прозрачными, словно он их впитывает в себя. Прячет прямо в сердце, так, что увидеть можно, как они там, в прозрачном теле его летают, как в аквариуме рыбы. И… вдруг на лице его сияет улыбка, он кивает Чонгуку, мол, ты всё делаешь правильно… да, я… вернусь, обещаю. Соглашаться с кончиной всегда сложно… особенно, когда есть стимул жить, есть ради чего. Но… ведь не живёт он вовсе. Так странно… сколько раз он умирал уже… довольно. Разве? Да… довольно. Вольно.       Проходит секунда, а может, вечность, слишком просто перепутать, когда внутри зияет кратер. Огонь охватывает весь особняк, слепит, отчего прозрачный силуэт в окне становится заметен с трудом.

«Ты ждал слишком долго. Теперь я подожду. Ты теперь незабытый Пак Чимин. Ты теперь Пак Чимин, который навеки в моём сердце, который навеки жив, но не заперт в особняке. Пак Чимин. Чимин. Ты свободен!»

      Здание понемногу рушится, Чонгук запускает в него всю сумку, падая на крыше пикапа на колени, вплетает пальцы в волосы, рыдает. Впервые так сильно, взахлёб, дышать сложно, сложно и больно!       Он на миг прикрывает глаза, выдыхая пар изо рта… близится зима. А когда открывает, то в окне больше нет никакого силуэта, словно он просто безумец, возомнивший всякий бред, придумавший себе жизнь и… но, нет, он точно знает, что всё это было, что всё это реальность… было, но… прошло. И ему просто остается надеяться на то, что Чимин и правда успокоился, что… он в лучшем месте, что ему больше не сложно, не больно и не одиноко. Остается надеяться на то, что в нём хватит силы не стирать всё это на иллюзию и сон, а жить с этим. Да… потому что так нужно. Жизни нам даны, для того чтобы исправлять ошибки прошлого… Пока есть время… делай, пока помнишь. Не всем так везёт знать свои грехи. Ты среди толпы, у которой на глазах повязки, ведь они слепы, идут наугад, каков шанс того, что они нащупают то, что им нужно? А ты повязку снял, понял, что не в ту сторону шел, но ведь… есть время, чтоб сорваться с места и бежать куда нужно. Не упусти свой шанс, не надевай снова повязку, Чонгук. Пусть ведёт тебя твоя звезда.       Парень смотрит на горящий дом, огонь отражается в его глазах… это так странно, это… чёрт. Он боится не выдержать и, сорвавшись с места, вбежать туда, начать искать тело Чимина, вынести его на руках… но… его там нет… Но тогда! Просто вбежать и сгореть вместе с тем, кого нет, и исчезнуть тоже!       Только вот… нет… нельзя, нужно держать их с Паком небо, как Атлант… раньше это делал Чимин, теперь он, ведь обещал чёрноволосому, неужто соврал? — Ты ждал слишком долго, — надорвано выговаривает Чонгук, — теперь я подожду. — Кивает он, и как только делает это, перед ним оказывается Чимин, почти настоящий, на глазах слёзы, на губах улыбка… он стоит в кузове его пикапа и смотрит прямо на Чона, отчего тот замирает, нет… не пугается… любуется. — Спасибо, — слышится прекрасный голос эхом, словно ангельский хор заговорил с ним с неба, Чонгук же подрывается и рывком подаётся к нему, тянется рукой к этому свету, к этой любви! Тянется отчаянно, хочет прикоснуться, но рука его как обычно проходит насквозь, Чимин смотрит на свет, что оставил он за собой от этого мазка Чона, улыбается лучезарно. — Люблю тебя, мой милый, — снова этот голос, Чон снова тянется, теперь двумя руками, что так сильно дрожат. — Прости… прости меня… — всхлипывает он, смахивая слёзы, чтоб не смели затмевать ему Чимина. — Молчи, прислушайся… ты слышишь? Так поют светлячки. Услышав их, всегда молчи… ведь это голос мой к тебе, любимый. — Посредине слова получаются у Пака смазано, но Чонгук всё понимает, кивая, кусает дрожащую губу, Чимин смеется, а после его тело светится ещё сильнее прежнего, вдруг принимаясь распадаться на сотню светлячков, которые моментально несутся куда-то ввысь. — Люблю тебя, мой друг, найди себя средь тьмы вокруг и обо мне не позабудь, я ждал тебя долго, но ты пришел… и я приду к тебе. Ты только жди. Когда совсем всё плохо… то иди на свет, не бойся бед, они сделают сильнее нас. Ведь для того, чтоб огранить алмаз, его нужно избить.       Чон кивает каждому слову, глядя на светлячков, которые некогда были одним целым… всем, смотрит, провожая взглядом их путь к небу, смотрит, пока каждый из светлячков не превращается в звезду на небе. Отчего парень падает на спину на крыше своей машины, глядя в небо, улыбаясь сквозь слезы. Поместье горит, сердце трепещет… а он просто смотрит в небо, ожидая падающих звёзд.       Но не всё так быстро, Чонгук.       Чимин ждал очень долго.       Так теперь и ты жди.