forgotten

давай помолчим об этом… мы вспомнили слишком о многом. ты был мне когда-то светом, а я стал твоим ожогом. c.n.blue — cold love clairity — don’t panic the neighbourhood — leaving tonight akum — will last forever damien rice — rootless tree

***

*flashback*

«И так холоден дом стал без света, что всегда излучал Пак Чимин, Янг искал всё зацепки, ответы, натыкаясь лишь на скульптурную правильность спин. Были статуи эти в доме повсюду, был и запах чиминов везде. Помнишь, ты говорил: «я не буду», но и Ева гласила так о плоде. Итан выглядел слишком прозрачно, он не ел и не пил много дней. Просто странно так, необычно, стал он резко совсем ничей… И бродя по поместью Паков, беспардонно, не зная преград, чёрновласого спальня… превратилась в его персональный ад. Там читал он его дневники неустанно, там копаясь в пахучих вещах, его так ошалело сжимал и вертел издевательски страх… Страшно ждать было Пака в дверях, так растрёпано, мило, уютно, как уже представлялось смутно, от того и испуганный, бледный Итан, рыскал волком голодным по таким простыням холодным. Нигде нет… только в письмах кусочками и кольцом на мизинце холодном, так странно, как из мира сказки, оказался Янг в мире для жизни совсем не пригодном. Он хотел отыскать Пака всюду, он искал его в спинах людей, с каждым днём всё больней и так глупо Янг скучал всё сильней и сильней. Итан очень хотел всё понять и, пытаясь загадки решить, он совсем не заметил, как застыл, перестав человечески жить. Каждый день, как один, и недели такие сумбурные, нет причин, чтобы что-то менять, только небо осталось так жалобно на коленях просить, умолять… Неизменно всё было доколе же, одним утром всё не разъяснилось, тогда Итану слишком отчаянно так хотелось, чтоб это всего лишь приснилось. Оскар, схватив в коридоре за локоть, развернул к себе грубо, злорадно глядя в синяки под глазами. Зрачки Итана застилало уж привычными слишком слезами. Тот смеялся, ликуя, себя обожая, гордясь… ненасытно, прокричал уже вовсе не скрытно, те жестокие фразы, убийственно, ему не в первой, да, совсем, для него это слаще, чем мёд. «— Я убил его, слышишь, убил его! — так безумно, безумно, безумие! В тех глазах заплясав полоумие провело по нутру полосой, оставляя кроваво следы, не минул бы тогда он беды, Итан вырвав свой локоть, сжал в кулаке ладонь, только Оскар сбежал… не впервой. Янг бежал за ним долго, до темнеющих точек в глазах, боли до… на уме его было одно. Убить, нужно убить и с жестокостью, не дав шанса сбежать и спастись. Только что-то внутри разливалось тёплое, мягкий голос просил лишь: «борись», «отвернись», «до такой низмены не спустись». «— Я убил его, слышишь, убил его! Замурованный этот мудак, ваше место любимое, значит, чердак? Он страдал, так страдал, так хотел к тебе, думал, что ты примчишься спасать, а ты только и мог что по-пидорски брату свой посох давать отсосать». Он убил бы его, точно сделал бы, только тот, поджавши свой хвост, убежал… сколько б Итан его отыскать не рвался и не обещал, тщетно всё… тщетно было идти на вокзал, забегать в паровозы, тщетно было скакать в горизонты и грёзы… И вот, эхом кружась, фразы парами пробивали у Янга броню, не хотелось ни жить, ни бороться, нет, лишь хотелось предаться огню… «— Я убил его, он умирал очень долго, плакал и так жаждал жить, но я слышал, как каждый день всё тише удавалось ему скулить. Разве ты сам не помнишь? Ты был ведь там, ты ходил со мной вместе на этот чердак, забыл, там тогда был ужасный бардак, он ещё был в сознаньи, был жив, вот чудак, я слышал это хрип умирающего, он пытался подать тебе знак. Ты не слышал, я, еле улыбку сдержав, предложил тебе выпить, ты кивнул, и мы вышли прочь, хотя ты ведь сумел бы ему помочь». До конца своих дней Итан помнил, всё дословно, живя в ненависти, променяв на неё всю любовь, даже умирая, он представлял сладко то, как пускал из Оскара кровь».

*the end of flashback*

— Я и правда пытался… — шептал Чимин. — Я не слышал… совсем ничего, хотя в сердце так больно кололось, что-то острое, живое… что? — Ты вины не бери на себя, умоляю я, ты ни в чем не виновен, пойми, хоть и сложно, наверное, всё же, я прошу, то чувство уйми. — Чёрт… как же больно, ох, чёрт же, за что?! — выкрикивает Чонгук, вплетая пальцы в волосы, дыша тяжело, через раз, сипло, почти так же, как это делал тогда Чимин…       Потому что эти воспоминания накрыли с головой, он словно снова пережил это. Брат убил брата и не просто убил, а заживо замуровал его, чёрт… насколько можно быть жестоким, чтоб сделать это, сделать с кем-то подобным Чимину?! Чон так сильно зол, так зол, что так и не смог убить этого мудака, который сбежал и продолжал жить, в то время, когда Чимина больше не было, а Итан… тоже похоронил себя заживо, не видя больше ни в чем смысла.       И вот Чонгук уже сам незаметно для самого себя оказывается возле лестницы на другие этажи, смотрит вверх и узнает всё, но с трудом, да, он всё вспомнил, но тогда всё было иначе, не такое заброшенное и покрытое пылью, не такое тёмное… хотя после того, как в поместье больше не стало Чимина, Итан видел все это как-то так… Потому что свет — это далеко не свечи на стенах, не лучи солнца, пронзающие стены и играющие с пылью… единственный и истинный источник света — Чимин. Итан думал так, нет, был уверен, придерживался этой религии, философии! Потому что Чимин никогда не угасал, всегда светил и днём, и ночью, в грёзы и даже в солнечную погоду, затмив собою солнце, сиял, в то время, как свечи, истощая себя, плевались воском от завести, а Солнце заходило за тучи или за горизонт… Луна же — это лишь отражение, отражение Пак Чимина!       Ох, как больно… чёрт. Чимин смотрит вверх и принимается, держась за деревянные перила, хоть они и пыльные, но… делает это специально, чтобы прочувствовать всё глубже, отчётливее, хоть и не чувствует ничего, касаясь перил, не чувствует их под рукой, не чувствует их формы и гладкости не узнавая, только вспоминая, что такими они были, так, что можно было скользит рукой, не боясь заноз. Парень хочет окунуться с головой… ведь только так он и любил жить, на полную, без остатка! И… о чудо, живя так, никогда не истощался. — А если я упаду, то ты словишь? — также поддавшись воспоминаниям, выговаривает черноволосый, исчезает и появляется снова, оказываясь немного выше Чона. Тогда он сказал те же слова… Итан помнит, да… — Словлю. — Хмыкает уверенно юноша, и сейчас нужно бы схватить Пака за запястье и потянуть на себя, чтоб нога парня соскользнула со ступеньки, а потом обхватить его за торс второй, свободной рукой, удержав навесу и сказать: «вот видишь?» На что смущённый черноволосый, который, кусая губу, будет бегать глазами по лицу Янга, скажет: «Так не честно… я не падал». А Итан, приблизившись к его лицу еще ближе, ответил бы: «А я всё равно ловлю».       Но они не могут продолжить, потому что касания невозможны, а попытки коснуться причиняют Паку боль… и моральную, и физическую.       Чимин не спрашивает, куда Чонгук идёт, парень и так понимает, отчего становится так страшно… потому что он сам никогда не бывал там, после одного лишь раза, когда юноша только перевоплотился, стал этим чёртовым ничем, стал призраком… тогда Чимин оказался на чердаке, лежащим на полу посреди захламлённого чердака, а когда поднялся, долго не мог понять, что произошло и, чёрт возьми, эта тупая лживая надежда! Ведь… ему тогда показалось, что это все было лишь глупым страшным сном, что он просто уснул прямо здесь, на холодном полу чердака, по которому гуляет ветер…       Только всё оказалось не так… совсем не так, ведь, поднявшись на ноги, Чимин увидел ту самую неаккуратно и криво уложенную кирпичную стену, подойдя ближе, увидел тот самый просвет, в который можно было заглянуть, через который всегда просачивался дразнящий свет… через который черноволосый в тот день видел прекрасного Итана, его спину, которая перестала быть такой ровной, не было той осанки, её сменила такая усталая сутулость… Чимин видел Янга, который постоянно оглядывался на эту чёртову стену, словно дразнил, чувствовал что-то… казалось, он вот-вот увидит, казалось, что они с Паком не раз встретились глазами через эту маленькую щелочку… только вот это только казалось, Итана мутно видел лишь Чимин, отчего старался как можно громче его позвать, но из пересохшего горла слышались лишь еле уловимые хрипы.       Это было очень больно, потому что они были так близко, Итан часто подходил к стене, даже трогал её… что-то постоянно говорил Оскару, спрашивал, что это за стена, зачем она здесь, ведь не помнил её, а тот хмыкал и что-то врал… так очевидно врал, чёрт бы его побрал! А Итан верил… чёрт бы… не трогал его.       Чимин так сильно пытался, из последних сил, ведь вот он, свет в конце тоннеля, вот он, шанс, у них ещё всё может быть, они ещё могут быть вместе, могут быть счастливы, могут уехать куда-то далеко и…       Больнее голода и жажды, боли в мышцах и нехватки воздуха была эта удаляющаяся спина… и осознание, что это конец, что навсегда… что это их последняя встреча. Что смерть близка, как никогда.       Вот так жизнь умеет сначала давать, а потом вырывать из рук надежду. Словно игрушку из рук ребёнка. Слишком жестоко.       И поэтому сейчас Пак боится… ведь тогда, как только Чонгук вошел в этот особняк вместе со своими друзьями, Чимин почувствовал что-то такое… похожее, что чувствовал тогда, когда Итан был рядом, на том чердаке, и их разделяла лишь стена. Что-то до боли знакомое.       И он просил тогда помочь, звал на помощь, так же, как и тогда… и его также не слышал никто, никто… кроме этого парня! Видимо, жизнь… Вселенная дала ему шанс исправить прошлые ошибки. Сколько можно, будучи так близко, уходить, ничего не замечая. И вот… он услышал этот отчаянный зов.       Пак просил тогда помочь, но… каждый проведенный вместе с Чоном день… всё дальше отдалял его от этой просьбы. Теперь хотелось застрять тут ещё на вечность, только бы рядом с Чонгуком, только бы рядом… Теперь он боялся напомнить о той просьбе помочь, передумал, нет… ничего не нужно, только не бросай, только останься.       Только вот осознание того, что… он портит жизнь молодому и ещё могущему жить парню, больно резало по горлу. Да, с одной стороны, хотелось забрать Чона к себе, навеки, никому не отдавать, спрятать, нет, он его, его и точка! Но… с другой стороны, Чимин желает ему счастья… когда-то он мог его не просто желать, а нести, давать, сейчас же… он обессилел в этом.       Парни молча поднимаются на четвёртый этаж. Чонгук прекрасно знает дорогу сам, так что он идет по длинному и тёмному коридору в самый конец. Раньше здесь на стенах горели свечи в красивых подсвечниках, так романтично, отчего парни очень часто просто останавливались перед одной из них и смотрели, Итан обнимал Чимина сзади, укладывал подбородок ему на плечо, так было удобно, тепло и хорошо… на этом этаже юноши могли не прятаться и не бояться, что их кто-то застанет в неправильных позах, потому что здесь мало кто бывал, от того они ещё больше любили эти потаенные места четвёртого этажа. Так с остановками парни доходили обычно до самого конца, до двери, за которой тоже была небольшая, но крутая лестница, что вела на чердак… — Что это? — хмурится Чон, потому что, подойдя ближе, в полумраке, он наконец видит у той самой двери, ведущей на чердак, что-то большое, неизвестное, застеленное чёрной плотной простынёй, покрытой слоем пыли, отчего чёрный кажется серым. Этого он здесь не помнит.       Чимин весь напрягается, отводит глаза в сторону, кусает губы… воспоминания. Это просто воспоминания.       Чонгук видит реакцию парня и немного взволнованно тянет руки к простыне, хватает её и резко срывает, отчего поднимается облако пыли, заставляющее брюнета закашляться, закрыв нос и рот. — Чёрт возьми! — выдыхает вдруг брюнет, потому что сквозь немного осевшее облако пыли видит… скульптуру… ту самую, которую он целовал. Ту самую скульптуру Чимина, которую купил… — как она оказалась здесь? — не понимает он, ошарашенно бегая по ней глазами, проверяя, всё ли на месте, всё ли в порядке, ничего ли не повреждено. Применяя руки, скользит ими по плавным изгибам и… чёрт, он может потрогать Чимина, его губы… его плечи и, больно, но… так необходимо.       А Чимин хмурится, шипит от боли, он никогда не думал, что будет ревновать парня к самому себе, если так можно сказать, но… ему так плохо от того, что эту бывшую груду камней «Итан» потрогать может, а его — нет! Несправедливо, нечестно! И от злости он поднимает эту чёртову скульптуру немного над землёй, отчего Чонгук испуганно бросает на Пака взгляд полный мольбы. — Чимин! Нет! Прошу тебя! — умоляет он, выгибая брови грустной дугой, отчего Пак отшатывается и расслабляется, оставляя скульптуру в покое.  — Ты можешь любить её… можешь её касаться… а я? А как же я?! — Я люблю её, потому что она изображает тебя, дурак! — Ты можешь её касаться! Чувствовать её… — Это просто камень… — А что тогда я? — перебивает Пак. — Ты? — становится Чон напротив прозрачного, светящегося в этом полумраке парня, который от злости и боли становится более тусклым и мигает, словно картинка плохого качества, голограмма, сбой системы, глюк… смотрит на него изучающе, смотрит на него со вселенской грустью и болью… с любовью всего мира. — Ты — моё всё. — Выговаривает парень серьёзно. — И если бы я мог… я бы обязательно тебя сейчас поцеловал… — грустно улыбается «Итан». — Не ходи туда… прошу, я не готов ещё… — А будешь ли когда-то? — Я не готов… прошу тебя, прошу! Я ведь обрёл тебя… прошу, не надо, мне ведь достаточно и взгляда, хоть и хочу я большего, но благодарен Богу, что показал тебе ко мне дорогу… — голос дрожит, а на глазах показываются слёзы, ох чёрт, в них заискрились громы, грёзы. — Я больше помощи не попрошу… остановись, остановись… мне нужно просто быть с тобою. И призраки ведь боль испытывают тоже, от этого мороз по коже, ведь Паку было больно слишком много, за что же Небо с ним так строго?       Пак умоляет не идти, но «Итан» хочет хотя бы с опозданием его спасти…       Но может, всё-таки и правда не нужно? Может, лучше дожить здесь с Паком остаток своей жизни, видеть его каждый день, наконец-то обретя смысл, наконец-то обрести то, что искал, и никогда не забывать то, что вспомнил.       На это тоже соблазн велик… но «Итан» понимает, что это слишком эгоистично, ведь Чимин так долго страдал, в то время, когда сам он просто жил… нет, скорее, существовал, да, ему тоже было очень и очень больно, но… оставшуюся часть жизни Итан тогда топил свою боль в алкоголе, пил до такого состояния, что не помнил ничего, ни себя, ни Чимина… думал, что не помнит, но каждый мимолётный взгляд на свой мизинец отдавался выстрелом в голове. И жаль, что лишь в голове… намного лучше было бы и правда умереть.       Итан превратился в животное вместо того, чтобы нести в себе свет Пака, память о нём, юноша уничтожал себя, а значит и Чимина, всё! Он молчал о том, что болит и бьется внутри. Молчал о Пак Чимине… старался его забыть, возможно, именно от этого в этой жизни он так долго не мог его вспомнить? Карма… наказание настигнет тех, кто заслуживает его, не важно в какой из множества жизней. А правда ли… множества? А правда ли жизней?       Специально заглушал этот смех Чимина, что так часто вспоминался ему специально… Жалел себя. Чёрт, каким же ублюдком он становился, чёрт… От большой любви? Любил ли он вообще Пака?

Очень.

      В этом сомневаться было грех. Потому что Янг никогда ничего подобного ни к кому не чувствовал. Парень был готов на всё, и то, как Чимин на него влиял… черноволосый делал его лучше, и стоило тому исчезнуть, как Итан снова спускался на дно. Он был слишком слаб без Пака… никчёмен, ничего не мог.       Не мог найти сил, чтоб жить дальше… Любил ли? Смешно… конечно, любил, чёрт возьми, ведь… хоть и неявно, но почти то же самое, почти также заживо похоронил себя.       Так что… сейчас он должен искупить свои грехи и перестать уже думать лишь о себе самом, уж сколько жизней он прожил ради себя. Почему бы теперь не засиять для Пака? Который так долго ждал, так долго любил, так сильно… чёрт возьми, какой же он светлый… какой же он невероятный! И вот в «Итане» снова что-то загорается, и он обещает себе этот огонь не позволит потушить ни самому, ни кому-то другому.       Пора и Чимину переродиться… и может, тогда они встретятся когда-то при лучших условиях и с другим исходом? — Как нам быть дальше? — шепчет Чимин, когда они снова оказываются на нижних этажах, Пак убегает от той двери подальше, за ней монстры, за ней… что-то ужасное. Пак впервые боится исчезнуть. Раньше так сильно молил об этом Бога, а сейчас… будет слишком жестоко отобрать у него всё снова. — Я не знаю… — выдыхает Чонгук, садясь на пол у дивана, глядя на Пака. Такой красивый, но… смотреть на него больно. — Ты меня больше не оставляй, не забывай… ладно? Пообещай… — Обещаю. — А я как всегда верю, — хмыкает черноволосый. — Я не лицемерю… знаешь? — Итан кивает, ну конечно, конечно, он всё знает… Пак не способен лицемерить, его глубокой чистоты так просто не измерить.       И так они сидят довольно долго. Чонгук прикрывает глаза, которые щиплет от усталости, сам не замечая, как проваливается в сон. Ох, хорошо бы спать на коленях Чимина, как он любил делать это тогда… давно это было.       Пак перебирал его блондинистые, платиновые пряди своими маленькими пальчиками, и от этого по спине неустанно бегали мурашки, не описать словами как сладко спалось в такие моменты, особенно, когда Пак начинал что-то тихонько петь… или, когда не Итан лежал на коленях Пака, а тот лежал на его груди, в тёплой, хрустящей от чистоты и свежести постели…       А то, как они ночи напролет не спали, как разговаривали обо всем на свете, о глупостях и о чем-то великом. Пак делился с ним своими мечтами, а Итан кивал и поддерживал, говоря, что у того всё получится, говоря, что всюду следовать за ним будет, говоря, что любые его мечты исполнять станет, будет его волшебником… ведь и тогда, когда Чимин прибежал в конюшню к Итану весь в слезах с известием о своём отъезде, тот обнимая его, шептал обещания, что как можно скорее вырвется отсюда, из хватки столицы, что приедет, что будет рядом, обязательно, просто нужно немного времени, чтобы встать на ноги… заработать достаточно денег, чтоб обеспечить их счастье, купить домик на какой-то окраине, сбежать… да, всё будет, обязательно… просто нужно подождать немного. Это не конец, только начало.       И когда Чимин уехал, Итан начал усиленно вникать в бизнес отца, зарабатывая на одну из мечт Чимина, да и его тоже, ведь все мечты Пака Итан делил. Домик, где-то там… подальше от людей и всего шума, где-то на берегу моря или какого-то озера, реки… на скале или обрыве, где угодно, в снегах или в лучах солнца, плевать, где, главное, с ним.       А то, как Пак накрывал низ живота Итана своими холодными руками и утыкался носом между лопаток… о, эти ночи, проведённые вместе… когда внутри всё трепетало, когда, прислушиваясь к шагам за дверью, проговариваешь про себя миллионы раз: «лишь бы никто не вошел, лишь бы никто не посмел все эти моменты нарушить».       И так, накрыв холодные руки Чимина в извечных попытках их согреть, проваливаться в сон, уже наплевав на весь мир, как всегда, когда оказываешься рядом с черноволосым.       Сколько всего приятного было у них связано с всемогущим царством Морфея. И в том царстве они были королями, встречаясь друг с другом там уже без каких-либо рамок, смело и дерзко, громко, как мечтали. Восседая на троне в виде его колен… и получая лавры в виде его поцелуев.       И вот и сейчас… хоть Чимин и не спит никогда, но… «Итан» встречает его наконец там, на их месте, где Пак стоит неподвижно всё это время, видит блондина ещё издалека, улыбается, машет ему рукой, подзывая, а когда Янг подходит, чувствуя запах Чимина, как никогда, явно, тот падает в его объятья, всхлипывая, сильно прижимается к нему всем телом, дрожит, цепляется… — Почему так долго?! Почему я так долго ждал тебя здесь! Ноги закоченели, к земле приросли, а сады наши заросли… я ждал тебя, ждал и не сомневался, что ты придёшь, но ты шёл так долго… — Я здесь… теперь я снова здесь. Прости меня!       И без ещё каких-то фраз Пак приближается к этим желанным губам, послав всю боль подальше, да ко всем чертям! Целует страстно, словно в первый и последний раз, пока не закрывая мокрых глаз, чтоб видеть то прекрасное лицо, чтоб быть уверенным: не показалось. Ох, как же сильно сердце сжалось…       И во сне брюнет понимает… понимает, как он неверно жил, все свои жизни просто испортил… и сейчас, он побудет во мне со своим милым, выцелует всё его тело, всю его душу, а потом… потом он хоть раз в одной из жизней поступит правильно.       Правильные пути причиняют боль… больнее и сложнее всего делать то, что любишь, то, что правильно. И вот… он возьмёт себя в руки и… поступит правильно.       Но сначала выцелует всего Чимина… во сне, много раз, бесконечное количество раз, чтоб на губах остался отпечаток. Чёрт…       Пак Чимин… ты прекрасен. Прости, что так долго.