Рыжий, рыжий, конопатый!

В конце концов, если не позволять себе иногда побыть наивным придурком, жизнь лишится доброй половины удовольствий. Макс Фрай

      Маленькие домики, деревеньки (некоторые из них носят название «город»), люди. Рассеянный свет льющийся из-за затянувших небо низких серых облаков. Стена отчуждения стоящая между людьми и мной. Это всё так… уютно. Да, именно — уютно. Это схоже с тем чувством, когда я, еще в бытность ветеринаром, наблюдала за людьми сидя в тёплом кафе. Осень, слякоть, своеобразный подоконник тянущийся на манер барной стойки по периметру панорамных окон, высокий стул напоминающий насест и люди копошащиеся на расстоянии в два этажа.       Уютное ощущение… уловимое на контрасте горчащего, подобно кофе тепла и отдающего чем-то электрическим холода, вот только грубее, жестче, острее — страну разрывает от междоусобной войны, вялотекущей и непрерывной, вспыхивающей то тут, то там и это не моя война. Границы допустимого очерчены и люди строго соблюдают веками обкатываемые «правила дорожного движения».       Люди и нелюди как пешеходы и автомобилисты — при прочих равных условиях действовать по одним и тем же правилам не могут чисто по техническим причинам… И снова хоть сравнение довольно точное, но явно не то. Что-то едва уловимое ускользает сигаретным дымом меж пальцев.       Меня от людей отделяет воображаемая бездна, мой мостик, проводник и переводчик в одном лице — монах. Люди общаются с ним игнорируя моё существование. Обтекают, подобно воде, смотрят украдкой, опасаются спровоцировать. Можно вообразить, что всё дело в страхе, в том, что эти люди привыкли унижаться перед сильными — так было бы проще. Это первое, что приходит в голову, когда одно из вбитых на подкорку правил — не смотреть в глаза, другое — гнуть спину и падать на колени. В особенности если прибавить к этому то, что лишиться жизни на этой земле будучи простым человеком, так же легко как чихнуть.       Если следовать за проводником открывается немного иная картина. Сила и власть для местных подобны стихии, повлиять на которую они не в силах, только выбрать как реагировать. Кто в здравом уме из нас отказался бы от того, чтобы бухнуться на колени, если бы это помогала пережить горный обвал? Землетрясение? Шторм? Вот они и бухаются на колени, вот и избегают заглядывать в чужие глаза, вот и затравливают тех, кто может стать угрозой, чтобы они не подумали что могут ей быть. Своеобразная стратегия выживания, но какая есть.       «Тем более, люди, как и йогурты, не все одинаково полезны», — тяжело вздыхаю, но исключительно в собственных мыслях. Прилипала-проводник явно адреналиновый наркоман и ему нравится меня провоцировать, заглядывать в глаза, тискать, нести чушь. — «А кого лучше вообще дозировать или обходить по широкой дуге. Хорошо, что я сразу приняла решение не выставлять на показ свои магические «примочки» в виде лепестков роз. Затроллил бы, экстремал несчастный».       — Монах, если ты ждёшь, что я начну менять облик, то зря тратишь время.       Он знает, не первая ночевка после полнолуния, но и видит, как я реагирую на восход и заход солнца, на появление еще пока тонкого следа лунного диска на небе. Его понимающие взгляды меня совсем не радуют, как и странное скребущее чувство рождающееся внутри.        «Время… И как мне избавиться от монаха без нанесения тяжких телесных повреждений? Нарисовался не сотрёшь!» — повожу плечами из-за лёгкой ломоты в костях и вялости, перевожу взгляд на добродушное лицо монаха с поблёскивающими азартом и любопытством глазами. — «Адреналиновый наркоман».       — Демон-чан, меня зовут Мироку, — таким тоном, словно общается с маленьким капризным ребёнком, напоминает прилипала. Это злит, но одновременно с этим рождает в груди тёплое чувство — то, что не позволяет мне плюнуть на всё, тюкнуть человека чем-то тяжелым по маковке и свалить в закат.       — Монах, — выделяю своё обращение к этому бабнику, успевшему сделать предложение родить ребёнка примерно десятку женщин более-менее приятных на вид, а перелапать еще больше…       Он даже меня пытался лапать. Когда к другим лезет просит не ревновать. И ведь видно же, что серьезности в этот момент в нём с гулькин нос, а прибить всё равно хочется.       — Послушай, не знаю причин, что ты… — договорить не успеваю, а скребущее чувство пропадает, сменяясь затишьем перед бурей.       Перевожу взгляд на монаха, но произнести что-то не успеваю, меня накрывает воспоминаниями предка.       … Брат сияя бросается мне на шею. Изменившийся запах, звук его Песни и привкус магии оглушают.       — Кроха…       — Я больше не ребенок*! Я маг! — сердце болезненно сжимается от осознания, что поддержать брата на уготованном ему пути не выйдет. Маги и воины слишком разные, слишком мало у них точек соприкосновения в обучении.       «Ритуалы!» — озаряет меня. — «Традиции и ритуалы! Никто косо не взглянет если я стану более прилежным в их изучении, а за тем буду поддерживать брата!»…       — … Она проявилась! — возмущается брат глядя на оппонента.       — Думаю ты даже цвета крыльев не увидел, — смеётся черноволосый эльф. — Громче или тише твоя Песня ведь не стала.       — Ей понравился сделанный мной дар!       — Раз ты не в красную крапинку, как долго ходил твой отец пока не достиг нужного мастерства в магии жизни, уже стоит закатить праздник.       — Я преподнёс самое дорогое что было!       — И что же это? — брат вздрагивает и покраснев убегает, оставляя наедине с дедом, я вопросительно смотрю на крайне весёлого родственника.       — Тренировочные мечи, — отвечает на немой вопрос дед. — Он всё-таки нашел способ от них избавиться.       Удрученно вздыхаю. Так или иначе брату всё равно нужно будет научиться защищать себя самостоятельно.       — Не печалься и не старайся слишком сильно его опекать, скоро он сам всё поймёт, — дед крепко обнимает внука, летнее тепло окутывает меня расслабляя и вселяя так необходимую мне уверенность в собственных силах.       — Я всегда хотел быть таким как ты, — срывается с языка неожиданное признание, дед крепче прижимает меня к себе.       — На свой лад это у тебя получается, — говорит старший родственник, я отстраняюсь и быстро прощаюсь пряча свой крайне растерянный взгляд. Вслед мне несётся добродушный смех деда…       …Те, кто рождает Зиму — воины, стражи, каратели. Те, кто рождает Весну — маги, целители, певцы. Те, кто рождает Лето — правители, учителя, организаторы, погодники. Те, кто рождает Осень — строители, кузнецы, повара, земледельцы. Равновесие между домами обеспечивает ровный ход времени. Невместно считать, что какой-то из домов превосходит или уступает другим в величии…       …Зима — ограждает, защищает, раздвигает границы и устраняет препятствия. Это и ледяное безмолвие под напором которого рано или поздно сгинет любой враг. И буря мелких ледяных лезвий разрывающая на куски. И мягко окутывающий, обещающий избавление сон, от которого мало кому дано очнуться.       Весна — наполняет пространство жизнью, делает её разнообразней и ярче. Это и буйство зелени окрашивающая мир в свои цвета не разбирая дороги. И первые нежные ростки обещающие вырасти в нечто потрясающее своей красотой. И надёжность тысячелетних стволов деревьев, под кронами которых любой лесной житель может найти приют и исцеление.       Лето — упорядочивает, организовывает, согласует, успокаивает, поддерживает, учит. Это покой солнечных дней когда труд приносит радость и гармонию. Это уверенность в сытости и благодатного мира, что принесёт с собой новый день и день следующий за ним. Это разделённое понимание простых истин и тайн бытия, что даётся без надрыва, высокомерия, злости и прочего скрывающего истину сора.       Осень — приносит дары, ограняет и завершает всё рождённое ранее, поражает своей пышностью и богатством. Это и рвущиеся к небу изящные шпили дворцов, и стол ломящейся от вкусных блюд, это картины и плетёные кольца кольчуги. Удовольствие от хорошо проделанной работы, а главное возможность собственными руками потрогать её результат…       — … Это не так просто как ты думаешь! — возмущается брат и снова продолжает самобичевание. — Из меня никогда не выйдет хорошего мага. Я…       — Ты уже делаешь то, что магам других народов и не снилось. К чему всё это?       — Ха! У меня получаются эти заклинания только потому, что у меня Песня Весны. В этом нет никакого достижения! Всё равно что рыбе хвастаться тем, что она умеет дышать под водой!       — Ты только начал, — останавливаю начинающуюся истерику, строгим взглядом обрывая все возражения. — Естественно, что успехи кажутся тебе незначительными. Наберись терпения и продолжай работать над собой…       «Наберись терпения», зимние, наверное, вообще только из него и состоят»,  — думаю, невольно вспоминая все неудачные дубли применения заклинаний. — «Интересно, а кем буду я? Нет, вроде как по всем признакам весенний, но по разному бывало, а магией эльфы поголовно владеют… О, Природа Матушка! Так вот почему жопа с шилом и длинный язык постоянно ведут борьбу за независимость от мозгов! Но, может всё-таки пронесёт? Конечно, быть крутым магом жизни это здорово, но и мяса они не едят, и над всякой гадостью (не каждая попытка создать что-то уникальное проходит удачно) трясутся чисто из принципа… »       — Что-то не так, Демон-чан? — возвращает меня к реальности человек.       — Ничего, чего бы следовало бояться людям вокруг.       — А тебе? — хмурится монах, вызывая дикое смущение.       «А ведь правильный вопрос… это обычно проходило в кругу семьи, за «созреванием» было кому присмотреть и перенаправить деятельность эльфа в мирное русло. Впрочем, были случае когда родичей воровали пытаясь понять почему у нашего народа настолько сильные маги жизни рождаются. И предотвратить или блокировать появление Взора Матери Природы после проявления Песни ни у кого так ни разу и не получилось. Были и среди нашего народа кто пытался подобное провернуть, вот только это эльфы, как любимые дети - если расстроят и разозлят могут отделаться странной раскраской и очень необычным даром. А вот те кто рискует обижать деток прямо на её глазах… Матушка Природа умеет шутить».       — Не знаю, но деревне ничего не грозит.       — Город, а не деревня, — привычно поправляет монах, не сводя с меня встревоженного взгляда. — Что происходит и чем это грозит тебе?       — Я просто расту и меняюсь монах, не переживай зря, — качаю головой. — Разве люди могут точно сказать что даст им взросление и чем оно грозит?       — Ты…       — Стадии взросления отличаются от людских. Не придумывай лишнее, — чужое волнение греет, но идти на разборки с демонами имея в попутчиках человека перевешивает многое. — Я по-прежнему считаю, что путешествуя со мной ты совершаешь ошибку.       — Я не брошу тебя одного, Демон-чан, — улыбается монах, а у меня в горле становиться болезненный комок, вызывая желание обнять человека и разреветься. ***       — Кажется… получилось, — облегченно выдыхаю и широко улыбаюсь не найдя по близости прилипалы. — Ха-ха-ха, ради этого стоило согласиться остановиться в деревне!       Чувство лёгкости и свободы наполняет меня от макушки до пят. Хочется петь и плясать, но я только начинаю мурлыкать под нос весёлую мелодию и плести венок из душистых трав и цветов.       «Я наверняка пошла в дядю… точнее в зеленоволосого брата моего славного предка, но буду звать его дядей, потому, что наше близкое родство теперь неоспоримо», — хихикаю, разглядывая красивый венок, но моментом грустнею. — «Или оспоримо?»       Рядом, отвлекая от панических мыслей, на цветок садиться настоящий мамонт насекомого вида — мотылёк фиолетово-розово-желтой раскраски. Я едва успеваю поддержать стебель цветка, чтобы он не подломился под ним, а мамонтёнок тут же перебирается мне на запястье. Мохнатое тельце, словно бархатные крылья, усики напоминающие огромные косматые брови, прущая во все стороны харизма завоевателя мира, которому осталось только воплотить в жизнь свой гениальный план, для победы над серыми посредственностями.       — Ты такой забавный, — улыбаюсь, невесомо гладя мамонтёнка по голове и спинке. — «Плюшевый… интересно, а какого он вида. Раскраской павлиноглазку напоминает, но цвет очень необычный. Впрочем, я не специалист, это Моисей этим увлекался. Помню его китайскую дубовую павлиноглазку, и как он с ней носился, рассказывая о том насколько это полезное насекомое и какой шелк делает… Вот только, если я правильно помню, днём они спят так, что их руками собирать можно.»       Идиллию прерывает острая боль заставляющая меня тихо вскрикнуть и судорожно сжать мантию над сердцем. В груди, подобно терновой лозе прорастает-просыпается… переливчатый низкий звук. Родной, чистый, упрямый звук напоминающий о весенних ручьях, первой зелени, лопоухих зверёнышах выползающих из берлог вслед за родителями…       Весна пульсирует, растекается внутри, богатство звуков и оттенков Песни притупляет ощущения от огненных волн боли — улыбаюсь поражаясь тому, что этот звук создаю я.       Создаю.       Цепи проклятья проявившись в реальности ядовитыми, мало похожими внешне на змей, тварями вгрызаются в тело стремясь заглушить Весну, заставить её замолчать.       — «Эту песню не задушишь не убьёшь. Не убьёшь**»… — улыбаюсь, окровавленными губами пропевая строчку гимна нашей маленькой компании, который я едва не забыла. — Ты всё-таки просчитался Император…       Говорю, а сама понимаю, что просчета тот полукровка не допустил, закатал в асфальт наш народ так качественно, что на Земле только с подачи моего предка память осталась. Вытравил всё, выжег, заложил мертвой породой, на которой и мох бы расти не стал. Только забыл, что Природа мудра, а жизнь всегда найдёт лазейку.       Меридианские руны вспыхивают заставляя проклятье угомониться.       «И на Фобоса Император точно не рассчитывал», — глубоко вздыхаю, улыбаюсь шире, обращаю внимание на так и сидящего на моём запястье мотылька, которого я умудрилась как-то не потревожить со всеми ужасами. — Не улетел… поче…       — Так и знал! — громкий голос монаха заставляет вздрогнуть и испуганно вжать голову в плечи. — Демон-чан, сбегать и прятаться каждый раз когда тебе нужна помощь и поддержка… Ты ведёшь себя как вредный ребёнок.       — Я не ребёнок, монах, — взяв себя в руки, возражаю. И всё порчу, гордо вскинув подбородок и с комичным превосходством заявляя. — Я старше тебя.       — … — мне кажется, что даже мотылёк смеривает меня крайне скептическим взглядом.       — Просто долго был в плену… — уровень скепсиса только растёт. — Эй! Будучи частью артефакта не мудрено слегка разучиться общаться! Вы… — глаза начинает печь от слёз, все эмоции что так долго копились во мне под хрустальным колпаком королевского сада вырываются наружу словами. — Вы… просто не понимаете какое это счастье иметь возможность ходить, говорить, прикасаться к чему-то и выбирать куда идти и что делать. Так стремитесь к силе, власти, каким-то далёким и эфемерным благам завтрашнего дня не замечая каким богатством обладаете здесь и сейчас. Разве… кому-то станет хуже, от того, что вы станете радоваться тому что имеете? Разве мечты и цели от этого куда-то убегут?       Молчание заполняет поляну, вот только тишины не выходит.       — Хм. А что это за звук? — озадачивается монах, заставляя меня покраснеть как помидор.       — Скоро ты перестанешь его слышать. И запах тоже. Такие яркие они... всего несколько часов, а после даже запах мало кто сможет уловить, — бормочу я отведя взгляд в сторону. — Если любопытство в тебе сильнее осторожности можешь остаться, но… — став предельно серьёзной смотрю без стеснения в глаза человека. — Если ты не уверен в том, что забота обо мне идёт от чистого сердца, лучше не рискуй. От Взора Матери этого не скрыть…       — Я уже говорил, что не оставлю тебя, Демон-чан, — прячет за улыбкой стальную решимость монах. Прикладываю раскрытую ладонь к сердцу, склоняю голову в уважительном поклоне.       — Моё имя Урия, что несёт значение «свет», из семьи носящей фамилию Дан, что означает «судья», — обалделое лицо человека, будто ему кто веслом макушке зарядил озадачивает.       — Так это ты… Ты Тсубаки но ками.       — Я понятие не имею о чем ты, Мироку, — хмурюсь. — Если и есть у меня какая-то связь с цветами, то с розами, а никак не с камелиями. И причем тут какая-то божественность?       Человек кивает моим словам, но по многозначительному пониманию мелькающему в глазах ясно как божий день, что попытки объяснить что-то монаху просто не возможно. ***       Она*** появляется невероятно быстро, не успевает и семи минут пройти, после появления монаха, как ледяное безмолвие отделяет поляну от остального мира, а снежно-бледная женщина в скромном белом юката с ультрамариновыми бабочками одним своим появлением заставляет шарахнуться от меня в стороны монаха и мотылька.       - Поразительно... кто бы не взглянул, а всех граней красоты не увидит, только ту, что ближе сердцу, - слова слетают с языка быстрее чем я успеваю их обдумать, то что я вижу в ней вызывает скорбь и желание хоть как-то поддержать. - Матушка?       Она смотрит на меня, а в глазах её выжженная и промороженная до самого центра земли пустошь. Она не верит в то что рождается в моей душе, ей моя Весна кажется чьей-то жестокой насмешкой. Ледяные, закостенелые пальцы, словно она мертвец, касаются моего лица обжигая болью.       Её фигура словно выточена из горьких, застывших слёз. Ни слабого лучика надежды на возрождение, ни её тени. И я плачу, потому что "никогда" нашего народа тяжеловесно и неподъёмно. Как брат и сестра могут возродить целый народ? Как воскресить те знания что ушли вслед за последними из нас? Да, мы выжили, да в наших жилах будет течь чистая и сильная кровь, но... мы последние. Редкие зверушки которых даже в красную книгу не запишешь. Создавать семьи с эльфами других народов? Но они другие, они никогда не смогут понять тех истин, что для нас с братом естественны также как дыхание.       Никогда.       Потому, что какой бы сильной и мощной не была река, впадая в океан, она становиться океаном...       - А я против, Матушка. Я не согласен, - с нежной улыбкой касаюсь снежно-белого лица. - Ты ведь понимаешь почему? Видишь это во мне? Кто сказал: "Все сгорело дотла? Больше в Землю не бросите семя"? Кто сказал, что Земля умерла? Нет! Она затаилась на время. Материнство не взять у Земли, Не отнять, как не вычерпать моря. Кто поверил, что Землю сожгли? Нет! Она почернела от горя. Как разрезы, траншеи легли, И воронки, как раны, зияют, Обнаженные нервы Земли Неземное страдание знают. Она вынесет все, переждет. Не записывай Землю в калеки! Кто сказал, что Земля не поет, Что она замолчала навеки? Нет! Звенит она, стоны глуша, Изо всех своих ран, из отдушин. Ведь Земля - это наша душа, Сапогами не вытоптать душу! Кто поверил, что Землю сожгли?**** Нет, она...       Звонкая пощечина заставляет меня замолчать, но...       - Я против, - она замахивается еще раз, но я упорно не отвожу взгляда и она с рваным всхлипом обнимает меня.       - Ты так похож на Авасиму... Но ты не он, и никогда не станешь, - шепчет Матушка голосом тысячелетия не стихающей бури.       - Это плохо? - спрашиваю потому, что не понимаю её глубоких, но выстуженных чувств. Меня же только крепче стискивают в ледяных объятьях, робко обнимаю в ответ, боясь, что оттолкнёт. Она смеётся и её смех подобно алмазной крошке оседает инеем на поляне.       - Раохшна*****... - имя, а особенного его произношение вызывает мелкую дрожь по всему телу. - Убегать и скрываться противно твоей сути... свет мой.       Пара звонких поцелуев и в щеки и в лоб и Взор Матери пропадает с поляны, мир оглушает теплом и звуками. А еще... сквозит как-то.       "Сквозит?" - опускаю взгляд в низ, на своё... голое тело, на эмоциях с крайне философским видом выдаю, забыв о всяких правилах поведения и речи:       - Ну, по крайней мере, если тот милый пёсик решить меня сожрать точно х*м подавится. ___________________________ *опять сложности перевода, там было использовано несколько иное слово, просто потому, что определение «вида» эльфа мало зависит от возраста, скорее от его готовности следовать какому-то определённому пути. Вернее будет слово «незрелый». **Тараканы! — Гимн демократической молодежи ***Каким воплотится Взор завязано на природу мира и местность. С учетом того, что боги тут нечто довольно конкретное то и элементаль был взглядом не столько Природы в общем, а японской богини участвовавшей в сотворении мира. На Меридиане и в ближних ему мирах Взор принимал вид девушки-девочки с крыльями, маленькой озорницы способной устроить огроооомные неприятности. Следуя мифологии первыми богами были Идзанаги — бог жизни и творения, и богиня Идзанами. Они жили высоко в небесах на парящем мосту, и, решив узнать, есть ли земли под ним, опустили вниз нагинату (японскую алебарду) Аманонухоко. Земли там не оказалось, а нагината погрузилась в океан, и когда ее вытащили, капли, которые стекали по лезвию, падая на воду затвердевали и образовывали сушу — остров Оногоро. Боги решили спуститься и жить на острове. Работа кипела (помню было где-то упоминание что Идзанами больше уделяла внимание растительному миру, а Идзанаги животному), но у Идзанаги и Идзанами было еще одно предназначение — дать жизнь новым богам, ведь молодые боги являлись олицетворением основных начал. Состоялась свадьба, но в момент церемонии, когда жених должен был поприветствовать невесту, Идзанами заговорила первая. Идзанаги был рассержен, но не подал виду. Бракосочетание закончилось, а на свет появились два новых бога: Хируко и Авасима. Но оба родителя были очень опечалены, так как их творения оказались глупы и уродливы и они избавились от них посадив в лодку (по мере появления и видимо в разные) и отправив с глаз долой. Как позже выяснилось, церемония прошла не верно, ибо право заговорить первым принадлежало именно мужскому началу. Свадьбу переиграли и у Идзанаги с Идзанами стали рождаться сильные и красивые дети. Также на свет появилась и Осияма — восьмерка островов Древней Японии: Авадзи, Ие (Сикоку), Оки, Цукуси (Кюсю), Ики, Цусима, Садо, Ямато (Хонсю). Последним из детей Идзанами стал Кагуцути — бог огня. Новое божество было столь сильным, что пламя его опалило мать при родах и та вскоре умерла, покинув мир живых и спустившись в царство мертвых Ёми. Идзанаги отправился вслед за Идзанами в надежде спасти ее. В Ёми стояла непроглядная тьма, но бог жизни все же нашел свою возлюбленную. Но когда Идзанаги зажег факел, то увидел, что царство мертвых сделало из его некогда прекрасной жены уродливого монстра. Испугавшись, Идзанаги говорит жене, что их брак расторгнут и бежит прочь. Идзанами приходит в ярость от такого поступка мужа и превращается в смерть, которая по сей день забирает жизни людей. ****Владимир Высоцкий - Кто сказал: Все сгорело дотла *****Есть и «светлое» имя иранского происхождения — Роксана. Так звали жену Александра Македонского, бактрийскую княжну (Бактрия — это восточная часть Персидской империи, сейчас на этой территории расположен Афганистан). Роксана — греческая форма имени, которое на древнеперсидском языке звучало приблизительно как «Раохшна», восходя к иранскому корню «рахш» — «свет». Иранское «рахш», как и латинское «люкс», родственно праиндоевропейскому слову «луксна» — «светило», от которого произошло слово «луна». Роксана — это та же Светлана, но в иранском варианте. Автор: Марина Вечерская Источник: https://shkolazhizni.ru/culture/articles/24535/ © Shkolazhizni.ru