Серафим конца времен - Иная история...

Кабинет главы рода Кирихара встретил Шизуку уже знакомым ей холодным величием. Это огромное пространство, лишённое малейших излишеств, прям дышало незыблемым порядком и абсолютной властью — той самой, что её отец постоянно демонстрировал другим людям. Монохромные стены, оттенка лондонского тумана, казались Шизуке безжизненными ещё с самого детства, и годы ничуть это не изменили. Даже щедрые утренние лучи из высоких окон не могли смягчить их суровости. Cама атмосфера в этом месте была гуще и тяжелее воздуха снаружи. Ряды портретов предков в массивных золочёных рамах лишь усиливали это ощущение. Застывшие лица с одинаково непроницаемыми, будто отлитыми из той же холодной стали взглядами, постоянно наблюдали за ней. Они не украшали зал — они словно охраняли его, нависая безмолвным осуждающим судом. И от этой вымороженной торжественности исходила почти физическая тяжесть, давившая на виски и заставлявшая ровное дыхание сбиваться на пороге. Кабинет был не просто комнатой. Он был мавзолеем амбиций, тронным залом ледяной династии, и каждое её посещение чувствовалось не визитом, а допуском в святая святых. Но главным здесь был воздух. Он был густым, тяжёлым и неподвижным, будто его не вдыхали, а вкушали. Стойкий аромат старого дерева, воска и выдержанной бумаги смешивался с чем-то неосязаемым, но куда более значимым — с запахом невысказанных приказов, холодных расчётов и напряжения, витавшего здесь веками. За массивным столом из черного дуба, тёмного, как застывшая ночь, восседал Кирихара Изаму. Его лицо, испещрённое морщинами, которые походили не на следы возраста, а на шрамы от принятых решений и отложенных эмоций, оставалось непроницаемой маской из плоти и воли. Ни единой мышцы не дрогнуло, ни один уголок губ не выдал мысли. Но Шизука, замершая по другую сторону этого каменного стола-пропасти, знала. Под этой ледяной скульптурой бушевала знакомая буря. Она узнавала её не по мимике, а по особой леденящей плотности воздуха, по той почти неосязаемой тяжести, что исходила от его застывшего, как изваяние, взгляда. В нём клокотало не просто разочарование — а холодная и разъедающая ярость человека, чей безупречный расчет дал трещину. — Операция провалена. — его голос был тихим, и от этого казался еще более опасным. — Цель ушла. И все из-за какого-то безродного мальчишки. Не объяснишь мне причину своего решения, Шизука? Она не опустила глаз. Ее поза была выправленной, но не покорной. Она была не просто дочерью — она была полноправным членом рода, его лучшим бойцом и тактиком. И сейчас ей предстояло защитить свой выбор. — Это был самый оптимальный выбор в той ситуации, Отец. — начала она, тщательно подбирая слова. — Вместо того, чтобы позволить отпрыску Хиираги убить единственную «гончую», я решила вмеша… — Сентиментальность — роскошь, которую мы не можем себе позволить, Шизука. Одна талантливая гончая против ключа к победе всего человечества? Род не прощает таких просчетов. — Это не сентиментальность, — в голосе Шизуки впервые прозвучала сталь. — Это расчет, Отец. Мальчишка слишком ценен, чтобы его терять. Он продемонстрировал уникальные навыки слежки, с которыми не сможет сравниться ни одна служба разведки. Ни наша, ни рода Хиираги. Я лично была свидетелем этих способностей: при должной подготовке, мальчишка вновь сможет выйти на след отпрыска Хиираги и вывести нас прямо на него. Но не это самое главное. Есть еще один важный фактор, который мы можем использовать против Хиираги. Она выдержала многозначительную паузу, встречая ледяной взгляд отца. — В нем находиться ядро Демонического Императора. Тот самый недостающий фрагмент, за которым, я уверена, отпрыск Хиираги непременно явится. И когда он это сделает, - на ее лице появилась коварная полуулыбка, - мы будем готовы. В кабинете воцарилась гробовая тишина. Давление, исходившее от главы рода, стало почти осязаемым, но Шизука выстояла. Она видела, как в глубине его холодных глаз мелькают быстрые расчеты, перевешивая гнев и прочие эмоции. Наконец, он откинулся на спинку кресла, и напряжение чуть спало. — Хорошо, — согласился Изаму, и в его голосе прозвучала крохотная уступка. — Твой план имеет право на существование. Но помни: ты берешь на себя полную ответственность за его реализацию. Если ты снова ошибаешься… последствия будут крайне суровы. — Я пони... — кивнула Шизука, чувствуя ледяную тяжесть этого согласия на своих плечах. «БАХ!» Грохот распахнутой двери, ударившейся о стену, разрезал тишину кабинета подобно острому нож. Шизука вздрогнула, не успив договорить. "Кто осмелился?" Ни стука, ни вызова, ни малейшего признака уважения к святая святых рода. Шизука резко обернулась, инстинктивно сжав рукоять проклятого оружия, но в проеме уже никого не было — лишь взволнованная тень одного из охранников мелькнула в коридоре. Рядом с ней, словно порыв ледяного ветра, промелькнула невысокая фигура в ослепительно белом лабораторном халате. Гостья с размаху бросила на стол увесистую папку, из которой посыпались листы с графиками и биолюминесцентными снимками, и бесцеремонно устроилась в кресле по левую руку от главы рода — место, обычно пустующее и символичное. Шизука невольно замерла, ожидая взрыва. Такое вторжение было прямым оскорблением, плевком в лицо иерархии. Но когда ее взгляд скользнул к Отцу, ледяной укол удивления кольнул ее сильнее. На лице главы Рода не дрогнул ни один мускул. Его выражение оставалось все тем же — высеченным из гранита спокойствием, будто этот беспорядок был частью распорядка дня. Лишь едва заметное движение пальца, прекратившее его неторопливое постукивание по столу, выдавало минутное нарушение ритма. И только тогда Шизука полностью разглядела нарушительницу спокойствия. — Доктор Куруми? — невольно вырвалось у нее, и в голосе прозвучало неподдельное изумление. Перед ней сидела та самая молодая женщина, чье имя в узких кругах рода произносили с смесью восхищения и опаски. Гениальный и абсолютно непредсказуемый исследователь, главный ученый и руководитель тайных экспериментов, чьи лаборатории находились глубоко под землями рода Кирихара. Она выглядела хрупкой, почти кукольной, с аккуратными серебристыми волосами, собранными в небрежный пучок, из которого выбивались пряди, тронутые легким химическим голубоватым отливом. Но ее глаза — большие, яркие, цвета расплавленного золота — горели холодным и ненасытным любопытством. В них не было ни тени раскаяния за вторжение, лишь азарт охотника, настигшего добычу. — О, наша принцесса на месте. Идеально, — проговорила Куруми. Ее голос был звонким и чуть механическим, будто она больше привыкла разговаривать с аппаратурой, чем с людьми. — Я все-все изучила, — постукала она указательным пальцем по стопке бумаг на столе, — и крайне недовольна. Похоже, наша младшенькая наследница всё так же добродушна. — ее взгляд стал колким, — Судя по отчёту, вы имели возможность схватить Объект в тот самый момент, когда он был максимально уязвим и обездвижен. Требовалось только пожертвовать Пустышкой, но ты поступила иначе, что крайне неэффективно сказалось на операции в целом. Объект сбежал, а ты осталась ни с чем… пардон, с Пустышкой. Шизука недовольно нахмурилась. Ей совершенно не нравилось, куда вела Доктор Куруми. — Увы, но сделанного уже не изменишь. Так вот. У меня есть встречное предложение, — её голос прозвучал как удар хирургического молотка. — Используем Пустышку в эксперименте «Пробуждения». Его потенциал и выживаемость… представляют для меня определённый интерес. Шизука тут же вскинула голову, её голос зазвенел, как натянутая струна: — Нет! Он этого не переживёт. Ваши эксперименты всё ещё находится в альфа-стадии, их смертность практически гарантирована. А этот мальчик — наша единственная возможность подобраться к Хиираги. Мы не можем позволить себе его потерять. — Твой эмоциональный ответ слишком предсказуем, принцесса. Однако ты упускаешь главное - потенциал у субъекта… более чем достаточный. Он продемонстрировал живучесть, превосходящую мои расчётные модели. И их более, чем достаточно, чтобы рискнуть… — Он не согласится! — выпалила Шизука, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Никто в здравом уме не согласится на такое! — Видишь ли, Принцесса, — Куруми медленно откинулась в кресле, сложив пальцы домиком, — ты ещё многого не знаешь о природе мотивации. Если правильно… надавить на болевые точки юнца, создать необходимый вакуум отчаяния… он сам придёт к нам на коленях. Будет умолять о силе. И добровольно ляжет на стол, видя в этом не пытку, а единственный шанс. Это лишь вопрос правильной калибровки стимулов, а не согласия.

******

— На этом мой доклад окончен. Голос Сангу Аой отрезал последнюю фразу, как нож – последнюю спасительную веревку. Он звучал сухо, чётко и без единой эмоциональной вибрации — идеальный отчётный механизм. Аой стояла в центре просторного, залитого холодным светом кабинета. Каждая линия здесь — от строгих панелей на стенах до идеального геометрического узора на ковре — все это являлось воплощения сдержанной мощи его непосредственного обладателя. Как и массивный чёрный стол, служивший здесь не столько для работы, сколько для утверждения власти. За ним восседал Хиираги Курето — нынешний прямой наследник рода Хиираги. Его невозмутимое лицо было обращено к Аой. Он не двигался, только пальцы его сложенных перед собой рук слегка соприкасались подушечками — единственный, едва уловимый признак работы мысли. Тишина после доклада не была пустой. Она быстро сгустилась, стала вязкой и тяжёлой, заполнив собою все пространство. По левую и правую руку от Курето, за длинным столом, сидели остальные «гости» этого разбора полётов. Ичиносэ Гурен откинулся на спинку кресла, демонстративно рассматривая потолок. Его поза кричала о наплевательском отношении громче любых слов, но напряжение в едва заметных движения выдала в нем мученика, вынужденного вновь выслушать отчёт об ошибках его подопечных. Хиираги Шиноа, напротив, сидела с безупречно прямой спиной. Вот только эта выправка была хрупкой скорлупой. Под столом её пальцы судорожно переплетались, ногти впивались в ладони. Каждое слово Аой било по свежим, ещё кровоточащим шрамам от недавних событий в Нагое. Отдых? Да, он был необходим её измотанной психике. Но идти против воли Брата было равносильно попытке остановить ледник — бессмысленно и смертельно. — Что-то еще? — могучий голос Курето развеял затянувшуюся тишину. Аой кивнула. — Отряд Шиноа-самы привлёк нежелательное внимание. — её глаза, холодные, как озёрная гладь в безветрие, скользнули по бледному лицу Шиноа, прежде чем вернуться к Курето. — Конкретно — специальный рядовой по имени Канеда Котаро. Услышав имя товарища, Шиноа едва заметно вздрогнула. Её пальцы, спрятанные под столом, непроизвольно вцепились в материал военной формы. — Его проявленные способности выходят за рамки операционных стандартов и уже заинтересовали наблюдателей из рода Кирихара. Она сделала минимальную, но значимую паузу, позволяя весу слова «Кирихара» осесть в гнетущей атмосфере кабинета. — На текущий момент уровень угрозы утечки информации или прямого вмешательства с их стороны оценивается как повышенный. Требуется срочное определение статуса объекта и протокола действий. — Где сейчас находиться мальчишка? – спросил Курето. — Специальный рядовой находится под стражей в медицинском блоке четвёртого сектора, — немедленно отчеканила Аой. — Его состояние недавно стабилизировалось. Она посмотрела прямо на Курето, и её взгляд был предельно ясен. — Если позволите, — начала Сангу, дожидаясь разрешение господина. Тот кивнул, позволяя ей продолжить: — учитывая ценность специального рядового, предлагаю взять его под контроль. Если мы хотим выйти на след Юичиро-самы, этот ресурс нам крайне необходим. В противном случае, Кирихара возьмутся за него первыми. И тогда мы потеряем не только потенциальную ищейку, но и последний фрагмент «Восьмиглавого Дракона». В кабинете повисла тишина, тяжёлая, как свинец. Хиираги Курето не шевелился. Его непроницаемое лицо, обращённое к Аой, было подобно маске из самого отполированного мрамора. Лишь через несколько томительных секунд его пальцы слегка постучали по поверхности стола — один раз, два. Ровный, отмеряющий такт звук, в котором чувствовалась не терпеливость, а процесс взвешивания. — Интересно, и как именно вы будете это делать, — Гурен откинулся на спинку кресла, и в уголке его губ заплясала насмешливая улыбка. Сама эта ситуация казалась ему абсурдным фарсом: два клана-гиганта, чьё слово решает едва ли не судьбу всей Японии, вдруг начинают грызться из-за какого-то пацана-неудачника? Зрелище и вправду было достойно дорогого виски и хорошего попкорна. — Ответ очевиден. — Голос Курето прозвучал без тени сомнения, наполняя комнату спокойной и железной убежденностью. — Если у него есть хоть капля рациональности, он выберет нас. Мальчишка должен понимать, кому обязан жизнью своих новых товарищей. Только благодаря ресурсам Хиираги они до сих пор живы. — Если ты не забыл, — парировал Гурен, лениво проводя пальцем по краю стола, — именно Хиираги отняли у него старых друзей. — И дали ему новых. — Курето не моргнул и глазом. Его взгляд оставался таким же тяжёлым и неумолимым, как гиря. — Тебе ли не знать, что не существует поводка надёжнее, чем людская привязанность. Их жизни теперь в моих руках. Если он посмеет предать доверие Хиираги, то последствия не заставят себя ждать. В ответ Гурен лишь усмехнулся, коротко и сухо. Ничего не менялось. Вечный, как мир, метод сильного: найти что-то дорогое, накинуть на это невидимую петлю и назвать это «заботой» или «доверием». Банальный пряник, внутри которого отлита стальная удавка. Патовая ситуация для того, кого используют, как расходную вещь. Но именно в таких патовых ситуациях, подумал Гурен, и рождаются самые непредсказуемые и опасные игроки. — Не боишься последствий? — Гурен произнёс это медленно, с лёгким, почти незаметным смещением интонации на слове «последствий». Курето ответил не сразу. Он взял со стола тонкий фарфоровый стакан, сделал неторопливый глоток воды и поставил его ровно на прежнее место, без единого звука. — Последствия просчитываются и нейтрализуются, — заключил он, возвращая взгляд в комнату, но не фокусируясь ни на ком конкретно. — Это тривиальная задача, а не повод для беспокойства. Гурен, слушавший это с полуприкрытыми глазами, лишь пожал плечами — жест нарочито небрежный, почти оскорбительный в этой атмосфере ледяного расчета. В его молчании читалось очевидное: «Тривиальная задача. Конечно. Просто избавишься от парня, как от неисправной шестерёнкой». Но вслух он не произнёс ничего. Спорить с такой уверенностью было бессмысленно, да и не в его интересах. Он просто откинулся на спинку кресла, снова погрузившись в показную апатию, за которой скрывался острый наблюдательный ум. Взгляд Курето скользнул в сторону Шиноа. — Были ли замечены какие-либо изменения в Юичиро? — голос наследника Хиираги был ровным, без интонаций, как будто он спрашивал о состоянии какого-то оборудования. Шиноа, сидя за столом, почти не дрогнула. Только пальцы, спрятанные за спиной, на мгновение сжались. — Нет. — её ответ прозвучал чётко, почти механически. — Его боевые способностей остались без изменений. Она опустила взгляд, сосредоточившись на идеальном шве ковра. Лгать напрямую Брату было бессмысленно. Но вот умолчать о некоторых мелочах было её молчаливым компромиссом с совестью. Курето медленно кивнул. — Хорошо. Ты свободна. Можешь идти. Отход Шиноа от стола был бесшумным и плавным. Дверь за её спиной закрылась с мягким, но окончательным щелчком, отрезав её от тяжёлой атмосферы кабинета. В наступившей тишине Гурен лениво перевёл взгляд на Курето. — Ну что, великий стратег? — в его голосе звучала привычная смесь сарказма и любопытства. — Отправишь разведчиков? Или просто понадеешься, что беглец сам приползёт в заготовленную петлю? Курето ответил не сразу. Он аккуратно сложил лист с отчётом Аой, поставил его в идеальный угол с краем стола. — Предварительный план действий уже сформирован, — произнёс он наконец, и в его голосе появились стальные нотки. — Нынешнее развитие ситуации практически не скажется на нем. Скорее, наоборот. Оно создаёт дополнительную возможность для маневра. Особенно сейчас, — он поднял глаза, и в них вспыхнул холодный расчётливый огонь, — когда назрела острая необходимость окончательно сменить старое поколение на новое. В воздухе повисла невысказанная угроза, холодная и отточенная, как лезвие. Курето смотрел уже не на Гурена, а сквозь него, видя разворачивающуюся шахматную партию, где люди были всего лишь фигурами с заданной ценностью.

******

Личный кабинет Королевы Вампиров не был похож на тронный зал. Здесь царила не показная роскошь, а сконцентрированная древняя мощь и тонкий вкус. Воздух был прохладен и неподвижен, словно в древней гробнице; он пах старым пергаментом, замшелой каменной пылью и едва уловимым сладковатым ароматом крови из бокалов на небольшом фуршете. Стены из белого полированного мрамора поглощали искусственный свет, и лишь массивный стол из красного дерева, покрытый сложной резьбой с изображениями терновых венцов, служил центром притяжения. За ним не было окна — только гигантское панно из темного витража, изображавшее багровую луну над руинами замка. Светильники, стилизованные под факелы, отбрасывали трепещущие тени, в которых, казалось, шевелилась сама тьма. Именно в этой давящей величественной тишине Эстма отчитывалась о проваленной операции. Она стояла по стойке «смирно» в трех шагах от стола, а ее голос, — ровный, почти механический, — четко выкладывал факты: ход миссии, неожиданное вмешательство посторонних, потерю объекта наблюдения и хаотичное отступление. На противоположной стороне стола, погруженные в глубокие кресла, подобные тронам, ее слушали двое. Крул сидела неподвижно, ее тонкие пальцы были сложены шпилем перед ртом. Холодные алые глаза не отрывались от Эстмы, впитывая каждое слово, каждый микроскопический провал в ее выправке. Рядом с ней восседала Каэде, советник и правая рука королевы вампиров. Она не просто слушала — она впитывала доклад всем своим существом. Первоначально ее поза была расслабленной, почти скучающей, но по мере повествования что-то начало меняться. Ее изящные пальцы, лежавшие на подлокотнике, постепенно впились в древнюю древесину. Атмосфера в комнате сгущалась, воздух становился тяжелее, словно перед грозой. И когда Эстма произнесла ключевую фразу: «…связь с Сакурой неожиданно прервалась…», — терпение Каэде лопнуло. Тишину разорвало не криком, а низкочастотным гулом, исходившим, казалось, от самой Каэде. Недовольство Советника перестало быть эмоцией — оно обрело физическую форму. Невидимая чудовищная сила, подобная давлению на дне океана, обрушилась на Эстму. Кости ее затрещали, дыхание перехватило, и с глухим стуком она рухнула на колени, а затем и вовсе прижалась грудью к холодному полу. Камень под ней затрещал тонкой паутиной трещин. Она не могла пошевелиться, не могла вдохнуть — только безмолвно бороться с паникой, в то время как взгляд Каэде, пылающий алым огнем в полумраке, прожигал ее насквозь. — Довольно, Каэде. Слово Крула прозвучало негромко, но с такой же непререкаемой силой, как и давление Каэде. Оно не было криком. Оно было точным хирургическим разрезом в накаленной атмосфере. Она даже не повернула головы, продолжая смотреть на сдавленную Эстму. — Я понимаю твой гнев, но сейчас он мешает, — ее голос был сухим и бесстрастным. На лице Каэде, искаженном холодной яростью, пробежала судорога. Алый огонь в ее глазах колыхался, борясь с волей. Прошла, казалась, целая вечность в несколько секунд. Давление, пригвождавшее Эстму к полу, начало ослабевать — не сразу, а волнами, будто отступающий прилив. Воздух снова стал проницаемым. Каэде медленно откинулась на спинку кресла. Гнев не исчез — он ушел вглубь, превратившись в ледяную глыбу в ее груди. Она не сказала ни слова, лишь кивнула, коротко и резко, взглядом давая Крул понять, что ситуация переходит в ее ведение. Но в тишине кабинета еще долго висел невысказанный приговор и обещание, что этот разговор для Эстмы еще не окончен. Давление спало так же внезапно, как и возникло, оставив после себя ледяную пустоту и громкий звон в ушах. Эстма, всё ещё стоявшая на коленях, судорожно вдохнула, пытаясь вернуть воздух в сдавленные легкие. На её белом мундире не было видно пыли — её придавило к идеально чистой поверхности, — но ощущение беспомощности въелось в каждую клетку. — Как состояние Микаэлы? — голос Крул нарушил гнетущую тишину. В ее интонации не было ни капли сочувствия к положению Эстмы, лишь потребность в данных. Эстма заставила себя подняться, игнорируя протест мышц. Её голос прозвучал немного хрипло, но снова обрёл железную выправку: — Его восстановление проходит в штатном режиме. По прогнозам медиков, он будет на ногах через пару дней. Крул молча кивнула, ее взгляд, — оценивающий, без одобрения или порицания, — скользнул по Эстме, будто сканируя на предмет скрытых повреждений. — Хорошо. Ты свободна. Приведи себя в порядок и ожидай дальнейших инструкций. Эстма склонила голову в почтительном поклоне, повернулась и вышла. Её шаги по каменному полу отдавались ровными отмеренными ударами, пока тяжелая дверь не поглотила её, не издав ни звука. Только когда эхо шагов окончательно растворилось в древних стенах, Крул медленно повернулась к Каэде. Давняя подруга откинулась в своём кресле, подперев подбородок пальцами, и смотрела в пустоту, где только что стояла её дочь. Её гнев не утих — он заморозился, превратившись в опасную и хрупкую гладь. — Не объяснишь эту вспышку гнева? — начала Крул, и в ее обычно бесстрастном голосе появилась тонкая, почти неуловимая нить укора. Советница фыркнула — резкий неэлегантный звук, нарушавший торжественную атмосферу кабинета. — Ох, Крул. Разве я не имею права на маленький каприз? — её голос приобрёл театрально-скорбные нотки. Она жестом, полным преувеличенной досады, отбросила прядь волос. — Ты ведь сама все прекрасно слышала: моя милая Сакура решила взбунтоваться, - устало вздохнула Каэде, - Видимо, плохо я воспитала собственного птенца, раз она… - усмехнулась советница, - предпочла какого-то парнишку собственной матери. — Будь серьёзнее, Каэде. — попросила Крул, не поддаваясь на её наигранный тон. Каэда лишь отмахнулась от нее, словно от назойливой мухи. Её движения стали резче, менее контролируемыми. Она резко потянулась к стоящему на столе хрустальному бокалу, где алая жидкость переливалась в свете хрустальных светильников. Схватив его, она сделала два коротких небольших глотка. На её губах остался едва заметный багровый след. — Я вполне серьезна, Крул. Этот ее «любовный побег»… — она продолжила, поставив бокал с глухим стуком. — …не стал для меня таким уж потрясением. Скорее, нечто подобное я и ждала от этой глупышки, так как давно знала о ее тайных чувствах к парнишке. Она наклонилась вперед, и в её алых глазах, уже без тени шутки, вспыхнул холодный острый свет. — Что же до самой Сакуры… — Каэде вздохнула, и этот вздох был полон такой наигранной театральной скорби, что это звучало почти как насмешка над самой собой. — …что ж, приходится признать: я вырастила своенравную и романтичную дурочку. Она откинулась назад, снова приняв вид оскорблённой матери, но её пальцы бессознательно выбивали нервную дробь по подлокотнику. Крул наблюдала за ней, и ее лицо оставалось каменной маской. Она не поверила ни единому её слову о «разочаровании» или «страдании». Она знала Каэде слишком долго. За этой маской капризной и оскорблённой родительницы скрывалось нечто иное: ярость собственника, чью вещь посмели тронуть. И куда более опасное ледяное любопытство — к парню, который смог так повлиять на её дочь, и к тому, как теперь можно будет использовать эту новую ниточку, чтобы натянуть её туже и вернуть потерянное под свой полный контроль. — Я хочу знать, Каэде. — Крул сделала паузу, давая словам повиснуть в прохладном воздухе, — Побег Сакуры… Он был спонтанным порывом глупого птенца? Или она действовала с твоего молчаливого одобрения? Вопрос был задан не просто так. Крул прекрасно помнила, что ее давняя подруга обладала не просто титулом или силой — у нее был особый, глубокий и крайне любознательный склад ума. Пока прочие аристократы высшего эшелона оттачивали многовековые искусства фехтования, погрязали в изощренных интригах или соревновались в роскоши, Каэде уходила вглубь. В самую сердцевину их таинственной природы. Ее манила не огромная мощь, заключенная в Благородной Крови, а сама ее суть — таинственная и первозданная сила, сакральный акт Творения, позволяющий обратить смертное существо в себе подобного. Для других это был инструмент власти. Для Каэде — предмет бесконечного изучения, философия и кладезь уникальных возможностей. Она видела в Крови не просто «предмет» пополнения рода. Она видела в этом возможность открыть что-то новое, что-то… невообразимое. И именно в этой уникальной перспективе, в этом отказе от поверхностного в пользу фундаментального, советница Королевы когда-то и разглядела зерно пугающей возможности. Возможность, которую Каэде с присущим ей упорством алхимика воплотила в жизнь: ощущать своих «птенцов» — обращенных ею существ — через тончайшие вибрации собственной Крови. Это была не простая «связь», а нечто куда более интимное и всеобъемлющее. Будто каждое дарованное ею бессмертие оставляло уникальный резонансный след в ее собственной витальной силе. Смутное чувство направления, отзвук сильной эмоции, призрачный вкус крови, пролитой в бою, — всё это достигало ее, как едва уловимые обертоны далекой, но знакомой мелодии. Это знание было то благословением, то проклятием: оно давало беспрецедентный контроль и ответственность, делая ее вечным, пусть и незримым, стражем своих детей. Каэде ответила не сразу. Она медленно повернулась к Крул лицом, и на её алых устах расцвела улыбка. Не та — показная и капризная, а иная: тонкая, загадочная, полная древней мудрости и чего-то бездонно холодного. Она была подобна трещине в идеальной маске, сквозь которую проглядывалось нечто расчётливое и безжалостное. — Молчаливое одобрение — такой скучный термин, — наконец проговорила она, и её голос приобрёл бархатные вкрадчивые нотки. — Дети должны иногда… выпадать из гнезда. Иначе как они научатся летать? Или как мы поймём, куда их тянет ветер? Она снова подняла бокал, позволив тусклому свету поиграть в тёмно-рубиновой глубине, и осушила его до дна одним долгим, исполненным силы глотком. Поставив пустой хрусталь на стол с тихим, но весомым звоном, она вытерла уголок рта изящным движением, и её взгляд стал острым, как отточенный клинок. — Раз уж мой глупый птенец решил сбежать, — произнесла Каэде, и в её тоне не осталось и следа от прежних жалоб, — то будет глупо не использовать ее побег в наших интересах. Её тяга к этому мальчику… теперь это не просто глупое чувство. Это самая прочная в мире цепь — цепь привязанности, замешанная на запретном и оттого ещё более сладком желании. Она поднялась с кресла, и её тень, гигантская и крылатая, взметнулась по витражу с кровавой луной. — Сакура станет нашим живым маяком. Её сердце будет биться громче в его присутствии, её кровь — звать его. Она сама, даже не осознавая этого, приведёт нас прямо к нему. Нам лишь останется забрать их себе. Крул наблюдала за ней, и на её обычно бесстрастных губах появилась узкая, недобрая усмешка. — Использовать собственную дочь как маячок… — произнесла она, и в её глазах вспыхнуло что-то вроде ледяного восхищения этой жестокой изобретательностью. — Ты слишком жестокая мать, Каэде. Каэде приняла это не как оскорбление, а как высшую похвалу. Она повернулась к Крул, и на её лице расцвела улыбка — на этот раз широкая, открытая и от этого невероятно пугающая в своей искренней, бездонной холодности. В ней не было ни капли материнской нежности, только удовлетворение охотницы, наметившей идеальный путь к добыче. — О, дорогая, — её голос прозвучал почти нежно. — Разве материнство — это не вечная готовность пожертвовать чувствами ради истинного блага своего ребёнка? Я же направляю её благо в нужное для нас всех русло.

******

Несколько дней прошли в напряженном ритме постоянного выживания. С того самого момента, как им удалось вырваться из жуткой каменной утробы канализации, каждый час был подобен жуткому испытанию. Хвоста, к их величайшему облегчению, не было — то ли преследователи сбились со следа в лабиринте гниющих туннелей, то ли просто не нашли на них времени и сил. Но благодаря этой небольшой передышке Сакура сумела раствориться в огромном городе, в этом гигантском организме из бетона и теней. Но эта передышка вовсе не означала покоя. Лишенная столь необходимой крови, Сакура таяла прямо на глазах. Сила, обычно звонкая и уверенная под кожей, теперь едва теплилась скудным ручейком. Каждый шаг давался ценой огромной концентрации, каждый шорох в переулке заставлял сердце (которое, казалось, давно уже перестало биться) сжиматься от леденящего страха. Она не могла защитить Юичиро — не по-настоящему. Она могла лишь быть тенью, ведущей его через этот каменный лес, укрываясь в тенях и избегая перекрестков, где могли рыскать стаи сородичей или патрули безжалостных Всадников Апокалипсиса. Их временным пристанищем стала заброшенная школа. Место, где когда-то кипела жизнь, теперь было наполнено призрачным эхом прошлого: скрипучие половицы, разбитые окна, пропахшие пылью и тленом классы. Они устроили жалкий лагерь в одном из кабинетов, где Сакура забаррикадировала дверь обломками парт. Юичиро за эти дни немного пришел в себя. Его единственная уцелевшая рука успела затянуться, а кожа срослась, оставив лишь бледные и свежие шрамы. А вот потерянная конечность так и не спешила отрастать — на ее месте зияла лишь нездоровая, слегка пульсирующая культя, словно тело забыло, как это делается. Однако даже эта странная регенерация не отменяла главного: он был страшно слаб. Лицо — бледного оттенка, глаза запали, каждое движение давалось ему через силу. Их объединяла общая изматывающая нужда: нехватка живительной влаги, которую ни он, ни она сейчас не могли добыть без смертельного риска. Да и где, если город давно лишился своих жителей. А если токовые и имелись, то отыскать их попросту не представлялось возможным… Но самой изматывающей проблемой, хуже слабости и постоянной угрозы, стало поведение самого Юичиро. Он, казалось, не понимал или не хотел понимать всей смертельной серьезности их положения. Как только к нему возвращались крохи сил, он тут же начинал вынашивать планы побега. Глупые, отчаянные и самоубийственные попытки выскользнуть ночью, пока Сакура пыталась хоть на минуту отключиться, уже изрядно потрепали и так вымотанную девушку. Одному лишь Богу известно, сколько нервов и остатков сил стоило Сакуре каждый раз утихомиривать этого безумца. То угрозами, которые сейчас звучали пусто, то холодной логикой, на которую он не желал реагировать, то просто физическим удержанием, когда ее собственные руки дрожали от напряжения. Она чувствовала себя не защитником, а тюремщиком у постели невменяемого больного, и это бремя ложилось на ее плечи тяжелее любой раны. Во время редких и тягучих часов, когда тишина в заброшенной школе становилась слишком громкой, Сакура пыталась разорвать стену молчания между ними. Осторожно, почти робко, она спрашивала Юичиро о том, как он жил все эти годы. Что видел, как выживал. Но ответ почти всегда был колким, похожий на хлопок двери перед носом: «Не твое дело». Иногда он и вовсе отворачивался, всем видом показывая, что ее голос для него — просто фоновый шум, вроде скрипа ветра в разбитых окнах. Его молчание в такие моменты было густым, осязаемым, будто заполняло собой весь пыльный кабинет. И тогда, не в силах вынести это тягостное безмолвие, Сакура начинала говорить сама. Словно исповедовалась окружающей ее Тьме, а не упрямому юноше рядом. Голос ее звучал тихо, монотонно, будто она читала отчет о чужих преступлениях. Она рассказывала о том, как попала в лапы вампира, обратившего ее. Не о великом темном ритуале, а о грязном и болезненном насилии, о превращении, которое ощущалось как горение изнутри и лед в жилах одновременно. Говорила о долгих днях, полных не просто голода, а всепоглощающей и безумной жажды, которая сводила с ума и стирала границы личности. О соблазнах, которые нашептывал каждый теплый силуэт в ночи, каждый стук живой крови в такт шагам. И о том роковом моменте, когда она не смогла сдержаться. Первый глоток… воспоминание о нем до сих пор обжигало горло — не вкусом, а чувством необратимости и падения в бездну. Она признавалась в худшем: как затем, полностью потеряв контроль, она учинила бойню. Десятки людей. Это были не слова, а тяжелые камни, которые она годами носила в душе и теперь выкладывала перед ним в тщетной надежде на понимание, которого не могла дать себе сама. — Я до сих пор жалею, — шептала она, глядя на свои дрожащие ладони. — Не о смерти… а о том, что предала себя. Отдала последнюю частичку того, кем была, тому монстру. Юичиро не ответил. Ни словом, ни жестом. Он сидел, уставившись в потрескавшуюся стену. Его профиль был резок и непроницаем. Но когда Сакура, наконец, осмелилась бросить на него кроткий взгляд, она кое-что увидела. Не сочувствие — его там не было и в помине. Но в его обычно холодных отстраненных глазах мелькнуло жесткое и безрадостное понимание. Глубинное знание о том, о чем она говорила. Он понимал. Потому что и ему когда-то довелось пройти через подобную трансформацию, через тот же ад перерождения и пробуждения чудовищного голода. С одной лишь чудовищной разницей, о которой Сакура не догадывалась: он шагнул в эту тьму добровольно. Не как жертва, похищенная в ночи, а как сознательный соискатель силы, какой бы страшной ни была цена. И глядя на эту «дуру», кающуюся в грехе, на который он пошел с открытыми глазами, он чувствовал не жалость, а странную горечь. Горечь от осознания, что их пропасти, хоть и похожи, но выкопаны с разных сторон одной и той же горы.

******

Ночь медленно подошла к концу. Отдых так и не пришел — каждый был заложником собственных мыслей. Для Сакуры это были тяжкие воспоминания-призраки, для Юичиро — холодные расчеты и глухое раздражение. Их молчаливое противостояние растянулось до самого рассвета. Солнце показалось на востоке не триумфально, а робко, пробиваясь сквозь плотную пелену утреннего смога и высотки разрушенного города. Его первые косые лучи падали на пустынные улицы, выхватывая из полумрака искалеченные рекламные щиты, развороченную технику и тихую, безжизненную грандиозность руин. Этот свет не сулил тепла или надежды — он придавал округе странный, мистический и немного зловещий образ, будто город замер в состоянии, пограничном между сном и небытием. Силы, покинувшие Юичиро, так и не вернулись. Каждый шаг отзывался тупой болью в культе плеча и свинцовой тяжестью во всем теле. Одиночный поход к месту встречи был равносилен самоубийству. Стиснув зубы от унижения, которое жгло сильнее любой раны, он был вынужден обратиться к Сакуре. — Мне нужно добраться до станции «Хондзин». Один я не дойду, — выдохнул он, не глядя на нее, будто признаваясь в слабости не ей, а пустому воздуху. Сакура, вопреки его ожиданиям, не стала ни упрекать, ни злорадствовать. В ее глазах мелькнуло что-то вроде облегчения — наконец-то появилась конкретная цель, которая могла бы вытеснить гнетущее бездействие. — Хорошо, — просто кивнула она, уже анализируя маршрут. — Опиши мне путь. Я помогу. Выслушав его скупые указания, они покинули временное укрытие. Покинули осторожно, как звери, вышедшие из норы, — прислушиваясь, внюхиваясь и сливаясь с тенями. Город встретил их пугающей тишиной, нарушаемой лишь шелестом металла под ветром и далеким непонятным гулом. Их путь, к удивлению, оказался относительно безопасным. На широких дорожных проспектах иногда мелькали одинокие патрули Всадников Апокалипсиса — мрачные, мелькающие в утреннем тумане, громадные фигуры. Их было мало, да и двигались они по вполне предсказуемым маршрутам, будто выполняли рутинный обход. Обойти их, используя брошенный транспорт, уцелевшие здания или узкие уличные проходы, пускай и было нервной, но вполне себе выполнимой задачей. Куда страшнее была бы встреча с себе подобными — с вампирами, чей сверхъестественный нюх и нечеловеческий слух делали их крайне непредсказуемыми противниками. К облегчению Сакуры, она не уловила в воздухе знакомого, сладковато-металлического запаха сородичей. Тишина на этот раз была их верным союзником. Заброшенная станция «Хондзин» встретила их гробовой тишиной, нарушаемой лишь каплями конденсата с потолка. Воздух был спертым и холодным, пропахшим ржавчиной и затхлостью. Сакура, напрягая последние силы, осторожно помогла Юичиро опуститься на груду обломков у стены. — Подожди здесь, — прошептала она, бросая настороженный взгляд в темный провал тоннеля. — Я осмотрюсь. Но не успела сделать и шага. Воздух спереди странно зашелестел. Как-то неестественно и слишком подозрительно. И уже в следующее мгновение, из густой темноты, мелькнул едва заметный смазанный силуэт. Он двигался слишком быстро… Настолько, что попросту не оставил Сакуре времени на ответную реакцию. Удар был точен и сокрушителен, подобно выстрелу в упор. Одним лишь чудом Сакура успела закрыться собственными клинками, однако этого все равно не хватило. Ее со всего размаху впечатало в бетонную стену с таким сильным хрустом, будто все ее кости сломались разом. Ослепляющая боль пронзила все существо. В следующее мгновение вновь мелькнуло что-то быстрое, и Сакура почувствовала леденящую пустоту там, где мгновение назад была ее правая рука. Она отлетела в сторону до того, как девушка успела вскрикнуть. Ослабевшее и искалеченное тело с силой прижали к шершавой потрескавшейся поверхности стены. Пальцы, твердые как стальные клещи, впились в ее шею, начиная медленно, с почти издевательской методичностью, сдавливать глотку. В глазах начало темнеть от нарастающей боли. Сакура с трудом могла различить перед собой размытый силуэт — невысокий, с длинными голубыми волосами и горящими яростным алым светом глазами. — Стой! Голос Юичиро, хриплый, но полный неоспоримого приказа, прозвучал как щелчок предохранителя. Давление на шею ослабло на долю секунды. — Зачем ты приволок ее с собой? — в голосе нападавшей прозвучала ледяная ярость. — Отпусти ее… — он говорил, опираясь на стену, но в его тоне была сталь, которую знали все, кто был с ним знаком. Алиса, — а это была именно она, — смерила Сакуру взглядом, полным глубочайшего презрения. Затем, будто отбрасывая дохлую крысу, швырнула ее в сторону. Сакура ударилась о землю, хватаясь за культяпку плеча, сдавленно кхекая от боли. — Я обо всем доложу Госпоже, — прошипела Алиса, наконец обращаясь к Юичиро. Ее взгляд скользнул по его отсутствующей руке, и в ее глазах мелькнуло что-то острое, похожее на насмешку. — Особенно о твоем… сопровождении. Уверена, она будет не в восторге.