Коломбо. Новые расследования

      С мраморной лестницы большого особняка в Бэль-Эйр — одном из престижных районов Лос-Анджелеса, спрятавшегося за извилистой живой изгородью и кажущимися неприступными бетонными ограждениями, быстро спускалась молодая, довольно привлекательная женщина. Одета она была хоть и просто, но вызывающе.       — Миссис Кроули, всё готово, машина ждет вас, можем ехать, — энергичный и решительный на вид человек средних лет с крупными чертами лица, исполняющий роль шофера, показался из-за входной двери.       Жесткий взгляд ее, то ли собрался смягчиться при виде слуги, то ли, наоборот, застыть в ледяном порыве — непонятно, но все же легкое волнение отразилось в нем.       — Спасибо, Джим, можешь идти, я сейчас.       Проводив ее немигающим тяжелым взглядом до зеркала, он вышел.       Поправляя прическу, женщина остановилась. Между тем из гостиной послышался мужской голос:       — Дорогая, ты уже знаешь, когда приедет твоя мать?       — Милый, — насмешливо отозвалась миссис Кроули. — Можешь расслабиться, она не приедет, и нам не нужно будет притворяться дома.       — Превосходные новости, — из дверей гостиной показался дородный мужчина в халате, накинутом прямо на костюм, с сигарой в одной руке и бокалом в другой. — Только надеюсь ты не оставишь меня в праздник.       — Даже не надейся, мы в одной лодке. Я любой ценой добьюсь того, что мое по праву. Не забудь, что и ты тогда сможешь вкусить большую часть прибыли. Так что не слишком увлекайся там, старик слишком подозрителен.       — По себе меряешь? Ты же знаешь, что для меня наши обеты верности священны, — он ухмыльнулся. — Кроме того я еду всего на два дня.       Она, не произнеся ни слова, направилась к двери.       — Да, кстати, прекрасно выглядишь — опять решила что-нибудь переделать? К празднику хочешь поразить всех перекошенным лицом?       — Не дождешься. А ты хочешь оглушить своим кашлем? Смотри не сдохни раньше времени, — кивнув в сторону сигары и сморщив при этом нос, будто от невыносимого запаха, она повернулась и вышла за дверь.

***

      Вечер в это зимнее предрождественское время года наступал быстро. Темные окна многоквартирных домов, ютившихся в бедных кварталах в самом центре города вмиг загорались диким блеском голубоватых, желтых, а бывало даже алых или неестественно-белых свечений — словно фар автомобилей, сигнализирующих об опасности или предупреждающих об осторожности слишком легкомысленных пешеходов.       Тень, вероятно, заметная посторонним наблюдателям, по какой-то случайной надобности забредшим в темный проулок, в окне с бирюзовым отливом на втором этаже одного из таких домов, плавно передвигалась по комнате. Она медленно надвигалась, то на старое потрепанное, но уютное кресло с едва сохранившейся обивкой, то на полки с хрустальной статуэткой и большой керамической вазой с цветами, то на огромный прямоугольный сосуд в центре комнаты, бурливший и вмещавший в себя самые загадочные чудеса морских глубин. Любоваться последним, очевидно, было в радость обитательнице сего пристанища, отчего она надолго останавливалась в одной позе в самом центре комнаты.       Вечер незаметно прокрался и в более обеспеченные жилища, невзирая на различные трудности в виде многочисленных электрических фонарей, лампочек и даже свечей, которыми, пренебрегая техникой безопасности, в это время года спешили украсить дома жители Бэль-Эйр…       Ключ в двери большого особняка, не отличавшего, однако, освещенностью, повернулся почти беззвучно.       — Дорогая, это я!       На зов вошедшего никто не отозвался, и он прошел в гостиную. Женщина лежала на диване с полотенцем на голове.       — Голова болит?       — Тебя же не должно здесь быть, — она постаралась быстрее встать и застонала.       — Мне тоже приятно тебя видеть. Рейс отменили. Что с тобой? Тебе плохо?       — Да. И я не в настроении слушать сейчас тебя. Мне надоело уже все это! Я хочу подать на развод.       — Ах, так! Значит все кончено? А как же «добьюсь своего любой ценой»?       Она, наконец, поднялась с дивана и встала прямо перед ним.       — Хватит! Выйди отсюда!       — Нет, ты, что хочешь сказать, что хочешь отделаться от меня из-за своего очередного…       Он не успел закончить, как щеку его словно обожгло — внезапная пощечина вывела его из себя.       — Пошел вон! Все из-за тебя…       Он схватил ее за руки:       — Ну, уж нет!       Она подалась назад, отступая. Не помня себя от злости, он схватил ее за шею.       — Отпусти!       — Ну, нет. Почувствуй, каково это, когда тебе перекрывают кислород!       Она захрипела. Он опомнился и разжал руки. Закашлявшись, она упала на пол.       — Мила! Мила! Ты слышишь меня? Прости! Мила, только очнись!       Она вновь закашляла. Заметив на столике у камина бутылку вина, он бросился к нему, плеснул содержимое в первый попавшийся бокал и ринулся обратно, словно очнувшись от какого-то наваждения.       — На, выпей. Вот так, — он поддержал бокал, помогая ей сделать глоток. Она снова закашлялась.       — Сейчас! Я — за лекарством!       Он выскочил из комнаты и вдруг увидел брошенный им же у двери чемодан. Не желая долго возиться с лекарствами и, памятуя о том, что у него всегда аптечка сверху, он раскрыл его — она действительно была там. Хотя чем она могла бы сейчас помочь — он даже не успел подумать, действуя, скорее, по привычке, чем рассуждая: у его жены случались и раньше приступы удушья, хотя и вызванные аллергической реакцией, а не механическими действиями, в результате чего она принимала средства, которые были в числе всех медикаментов, собираемых в дорогу.       Вернувшись, он застыл на пороге: жена лежала на полу без движения. Аптечка выпала у него из рук: какая-то склянка, очевидно, выпавшая из открытой коробки упала и разбилась, таблетки покатились по полу. Он бросился к жене.       — Мила, не пугай меня! Мила! — он схватил ее за руку, но не чувствуя ответной реакции, отпустил ее. Она упала, безвольно стукнувшись о пол. Он наклонился к супруге — дыхания не было…