Единственное верное решение

      Широкая улица с каменной мостовой. По ней ездят первые модели автомобилей с важными усатыми буржуями. Людей много: кто-то спешит, кто-то торгует, некоторые просто гуляют.       Когда я стою на месте, они проходят сквозь меня. Запахов нет, солнце не греет. Меня никто не видит. Марлийцы ни во что меня не ставят — совсем обнаглели.       Гуляю, смотрю то на архитектуру, то под ноги. Даже тени не отбрасываю. Судя по положению солнца, сейчас утро. Надо же, как всё детализировано. Увязалась за парой рабочих в грязной униформе — делать всё равно нечего.       — Чёрт бы их побрал... Специально не торопились гул останавливать.       — Тс, за такое и по роже получить можно.       — А на Парадизе головы лишиться. И что теперь, правду не говорить?       Мы выходим на окраину города, где нет ничего. Обугленные дома, а за ними — бескрайняя пустота. Ни деревьев, ни строений, только голая земля. Бугристая какая-то...       Подхожу ближе, запрыгиваю в одну из ям. Интересно быть духом — всё легко и ничего не болит... Кручусь вокруг своей оси. Сзади город. Впереди пустота. Карта не загрузилась?       Запрыгиваю в следующую яму, с более чёткими очертаниями. Здесь вся земля измята. А эта яма... похожа на отпечаток ноги? Здоровенный, как у колосса. Только ему тут надо было чечётку станцевать, чтобы такое устроить.       Возвращаюсь в город — рабочие уже ушли. Зато в толпе вижу человека в белом халате. Погуляю рядом с коллегой.       Это седой мужчина, в руках бумаги. Видимо, ходил что-то подписывать. Иду спиной вперёд, разглядываю его — взгляд тусклый, лицо серое, морщины вокруг глаз. Вот до чего нас работа доводит, а люди не ценят.       Мы проходим через железную ограду и идём к больнице. Широкая лестница с пандусом, по бокам дорожки — зелёная изгородь. Симпатичное место.       В вестибюле мужчина подходит к молодой девушке, наверное, интерну. Он протягивает ей документы и говорит:       — Больше я тебя отмазывать не буду.       — Но я не виновата!       — Скажи это родственникам покойного, — он достаёт из кармана очки, и когда надевает их, его глаза выглядят до смешного большими. — Сегодня без происшествий?       Девушка отводит взгляд, держит руки за спиной, чтобы он не видел, как от стресса она раздирает кожу на пальцах.       — Да, только тот элдиец постоянно на всё жалуется.       — Во-первых, называй пациентов по имени, — он даёт ей лёгкий щелбан, и она отпрыгивает. — Во-вторых, это деление запретили. Пора уже привыкнуть.       Девушка трёт лоб, но возмущения не показывает. Наставник всё же ей зад прикрыл.       — Господин Аккерман опять всем недоволен: то нога болит, то чай невкусный.       Мужчина кивает и уходит. Девушка направляется на улицу. А я остаюсь стоять на месте.       Здесь Леви. На материке. В руках интернов-дилетантов. Ох, повезло им, что я дух бесплотный.       Иду наугад, проходя сквозь стены. Коридоры полны больных, искалеченных людей. В приёмном даже сесть некуда, поэтому те, кто не может стоять, расположились на полу.       Проходя детскую терапию, закрываю глаза. Тишина. Некому плакать.       Они же процветают, их технологии лишь на век отстают от моих... Почему всё так? Что здесь произошло?       Останавливаюсь, когда мимо провозят каталку с накрытым телом. Это... ладно, в больницах часто умирают.       Но за первой каталкой следует вторая. Затем третья.       Иду быстрее. Следующее отделение — инфекционное. Как хорошо, что я не чувствую запахов, потому что я пролетела сквозь медсестру с уткой.       Дальше хирургия. То, что надо. Ха, в родной стихии.       В первой палате лежит мужчина на вытяжке, забинтованный и загипсованный с ног до головы. Не, Леви нужно похлеще замотать, чтобы жалоб не слышать.       Следующая палата — общая, мужская. Каждый здесь прошёл через ампутацию. Они говорят о том, что им некуда возвращаться. Что дни в больнице — последние, когда можно спать не под открытым небом.       Прохожу сквозь стену в следующую палату.       Одиночная. На кушетке мужчина. На глазу повязка, нога зафиксирована. Нашёлся.       Подхожу ближе. К кушетке прикреплён информационный планшет. Приходится сесть на корточки, чтобы узнать как проходит лечение.       — Морфий, антикоагуляция, иммобилизация, седация... — читаю неразборчивый почерк врача. — Леви, тебя лечит идиот.       Он открывает глаз. Смотрит сквозь меня. Растрёпанный, волосы отрасли. На лице щетина. Взгляд уставший.       — Ты ненастоящая.       Он не напрягается от моего присутствия. Бледный, нос остро торчит на исхудавшем лице. Сажусь на край кушетки, но ничего не чувствую, будто зависла в воздухе.       — А угроза инфекции настоящая, — пытаюсь улыбнуться, но не выходит. — Скажи старику, чтобы антибиотики назначил.       Он молчит. Смотрит почти не моргая.       Тянет спросить с кем он сражался, почему мир разрушен, как вообще оказался тут, среди врагов. От этих мыслей, даже будучи призраком, чувствую ком в горле.       — Ты мертва.       Закрываю глаза. Хочется убежать. Но не могу его так оставить. Самой не радостно, и ему покоя не даю. Смотрю на капельницу и еле сдерживаю мат.       — Сбавь дозу. Она вдвое больше нормы.       Вводить это внутривенно — безумие. Я бы простила в первый день после операции, но не на пятый же!       — Мне больно.       — Если не сбавишь, больно будет всегда.       Встаю, подношу руку к регулятору потока. Жестом показываю, в какую сторону крутить колесико.       Леви не двигается, лишь наблюдает. Наклоняюсь и сажусь на пол, чтобы наши лица были на одном уровне.       — Ты рискуешь стать наркоманом.       Молчит. Всматривается в черты моего лица. Протягивает раненую руку, чтобы коснуться. Как в прошлый раз. Я ничего не чувствую.       — Ты светишься.       Жмурюсь, усмешка появляется сама собой. Какой же он дурак.       — Леви, пожалуйста. Врачи с того света просто так не приходят.       Уголки его губ дёргаются, но это даже тенью улыбки назвать нельзя. Он приподнимается на локтях, тянется к капельнице. Схватиться за колесико получается не сразу — его сильно накачали. Плюс травмы, кровопотеря... Его трясёт. И я протягиваю ладонь, чтобы снова показать, как это делается.       — Будет больнее, но так лучше. Поверь.       Его рука замирает. Моя ладонь поверх его, касания нет. Он повторяет моё движение и со вздохом ложится обратно на подушку.       — И я больше тебя не увижу?       Переводит взгляд с капельницы на меня. Это... надежда? Только на что? Он хочет, чтобы я исчезла или осталась?       — Увидишь.       Он тихо хмыкает.       — Надоедливая бестолочь.       Дверь в палату открывается. Заходит врач. Тот самый, который отчитывал интерна. Коротким взглядом осматривает палату, большие глаза щурятся, когда он смотрит на Леви.       — Господин Аккерман, с кем вы разговариваете?       Врач подходит ближе, движения медленные, даже ленивые.       — Сам с собой.       — Есть жалобы?       Леви сглатывает, думает несколько секунд, глядя на перекрытый поток морфина.               — Назначьте антибиотики.       Врач хмурится, изучает планшет, подтянув очки ближе к переносице. Но... Глаза смотрят в одну точку. Он не читает. Леви дышит тяжело — боль нарастает.       — Увы, запасы кончились...       — Найдите.       Смотрит на врача, как на нерадивого подчинённого, который забыл пополнить запасы газа. Взгляд не потухшего человека, а капитана.       — Сделаем всё возможное, — врач снимает очки, чтобы не пересекаться с ним взглядом. — Медсестра вскоре зайдёт сделать вам перевязку. Если больше жалоб нет, за сим откланяюсь.       Леви кивает, и только после этого врач уходит.       Не нравится мне это всё. Осмотр не провёл, отмазки лепит, аналоги не предлагает. Слишком легко согласился, будто сейчас из рукава антибиотик достанет.       — Здесь в курсе, кто ты такой?       — Да.       Отдельная палата, почти все медикаменты назначены правильно. Кроме того, который предотвратит заражение крови и летальный исход. Чёрт...       — Он марлиец?       Кивает.       Уставилась на планшет, делая вид, что изучаю написанное. Не могу сейчас смотреть на Леви. Он не знает зачем ему антибиотики и почему морфин — это плохо. Но он знает как я выгляжу, когда хочу убивать. И что просто так у меня это желание не появляется.       Если врач конченый мудак, то завтра даст ему аскорбинку и скажет, что это был пенициллин.       У дверей охраны нет, Леви здесь не в плену. Просто солдат другого государства.       Чёртовы нацисты. Слабо с ним в схватке сойтись — убивают так, чтобы он даже не понял.       — Тебя кто-нибудь навещает?       — Армин бывает... несколько раз в неделю.       Стараюсь держать нейтральное выражение лица. Не хочу его тревожить ещё больше.       — Когда придёт, вместе напишите жалобу. Тема... с позором уволить, лишить лицензии и посадить на... В общем, тема: врачебная халатность на почве расовой дискриминации.       Леви улыбается через боль. Едва заметно, но я вижу, как его взгляд теплеет, как появляются морщинки у здорового глаза.       — Узнаю свою злюку.       Мир тускнеет, плывёт, закручиваясь, а Леви в центре этого водоворта. Дергаюсь в его сторону, не хочу оставлять одного, в руках этих кретинов.       — Я справлюсь. Иди уже.       Мрак поглощает всё вокруг.