чайная сага

      — Как?       Хосок вздрагивает и оборачивается на хриплый голос. Это единственный вопрос, который задал Мин Юнги, оказавшись в кухонном проеме. Он привалился плечом к косяку и сложил руки на груди, смотря на Чон Хосока то ли завороженно, то ли шокировано.       На Чон Хосока, который абсолютно бесстрашно гладит мурчащую Мун между серенькими ушками. И тут страшно становится уже Юнги, потому что накануне его любимая кошка укусила за палец Чимина, который, вообще-то, не менее любим.       Не палец, а Пак Чимин, конечно же.       Он тогда только пробормотал, что все в порядке, но у Мина в мыслях до сих пор четкая картинка его округлившихся глаз, в которых плескался скрываемый страх, и его аккуратного пальца со следами кошачьих клыков прямо у любимого кольца. Юнги тогда палец ему все-таки перевязал, как бы тот не просил об обратном, и наградил Мун предостерегающим взглядом, к тому же лишив положенной вкусняшки. Ибо нечего.       Мириться Мину все равно пришлось первым: Мун два дня слонялась от него по шкафам и даже покорила холодильник, а на потискаться ни в один из вечеров так и не пришла. Только блестела на Юнги своими большими глазами, качая кончиком хвоста, и убегала с кротким мяуканьем в темноту коридора, пресекая любые попытки Мина на сближение.       Задобрить ее удалось быстро: благо, Мун у него все-таки отходчивая, и двойная порция положенной ежедневно вкусняшки была встречена с располагающим мурчанием. В качестве благодарности она, — простив наконец, видимо, — потерлась о босые ноги Юнги, а вечером, больше не изменяя традиции, умиротворенно урчала ему куда-то в изгиб плеча.       А так у них мир, дружба и тисканья почти двадцать четыре на семь. Почти, потому что Юнги старается спать — с недавнего времени даже больше, чем четыре часа в сутки. И еще потому, что стабильно раз в неделю он проводит сутки вне дома, тиская и угощая вкусняшками уже Чимина.       Мун на это, вроде как, не жалуется, и холодильник, чтобы показывать с него свою ущемленную кошачью гордость, больше не покоряет.       Обычно она жалуется только на других людей, и то, как-то пассивно, и даже не агрессивно, что ли — иногда в качестве немого протеста идет спать в уголок поукромнее и глаз не кажет, пока не убедится в присутствии лишь одного человека в стенах дома. В хорошем настроении — даже делает исключения.       Взять хоть Тэхена, который таким моментам очень радуется и использует выпавший шанс сблизиться, но Мун, кажется, радуется поменьше, потому мягкое пузико поласкать еще ни разу не позволила. Чимину, однако, везет почему-то еще меньше, Юнги бы рад понять причину, но у них какие-то личные счеты, не иначе.       Ревность? Кто знает. Юнги же знать не хочет.       Мин Юнги, в общем-то, к «особенности» своей любимицы давно привык и приучил своих друзей, а случайным посетителями его квартиры — редким заказчикам, например, которые приходят обсуждать детали к нему, — даже и не рассказывает о ней, о кошке, в смысле.       Хосок же, к сожалению, больше тяготеет ко второй группе, но о существовании Мун он всегда знал. Чон Хосок обычно заскакивает к Юнги случайно — то на работе раньше отпустят и «часок свободный выпал, принимай гостей!», то внезапное «вот, решил вырваться» и ласковое «просто соскучился по тебе, хен» с крепким объятием.       Сегодня Хосок предлога не придумал и просто ввалился к нему с широченной лыбой и шоколадками наперевес. Юнги, все еще наблюдая за невиданной ранее картиной, резко понимает одну вещь: ни на одной из их редких посиделок на двоих Мун даже хвостиком в коридоре не мелькала. А сейчас лежит вальяжно, мурчит чуть ли не на всю квартиру, даже глазки прикрыла, и не думая убирать голову из-под чужой ласкающей ладони.       Наверное, именно так выглядит вероломное предательство. Но Юнги и Хосока, и Мун любит до беспамятства, поэтому прощает этакую «измену». За шоколадки, естественно.       — Захожу на кухню, а она кушает, — объясняет Хосок с теплой улыбкой, — скорее всего не услышала, что кто-то пришел, вот и не успела притаиться. Посмотрела на меня сначала пристально так, потом подошла, обнюхала осторожно и, видимо, убедилась, что мне можно доверять. Легла передо мной, мол, гладь, я вся твоя. Так вот, собственно.       Юнги только тихо смеется и падает рядом с ними, усаживаясь на полу по-турецки.       — Что, Мун-а, — мягко гладит кошку по серому боку, зарываясь в шерсть. — Укротили строптивую, да?       — Да она, вроде как, и не противилась.       Они смеются негромко, переглянувшись, и еще какое-то время гладят Мун, пока ей, видимо, не надоедает такое внимание к своей кошачьей личности. Она привычно юркнула в полумрак коридора под тихий вздох Хосока, а Юнги же предложил ему чай: вечер только начинается.       — Давай чего-нибудь такого, чтоб взбодрило, — Чон невольно зевает под смешок Юнги. — А то ночная вчера была, и я что-то так и не выспался за сегодня, а кофе неохота.       Юнги с минуту мониторит заветный шкафчик и, найдя наконец нужное, ставит на тумбу пачку с прессованным пуэром.       — Попробуем? — бормочет, вчитываясь в этикетку. — «Вау»-эффекта не обещаю, но будь что будет.       — О! — восклицает вдруг Хосок, подходя сбоку и забирая упаковку из рук хена. — Это же пуэр, мне Сокджин как-то рассказывал.       — И че говорил? — недоверчиво интересуется Юнги, поглядывая на друга.       — Много хорошего, на самом деле, — Чон отставляет пакетик в сторону. — Что он тебя и бодрит, и лечит, и заряжает, и короче, во всем хорош. Давай.       Юнги фыркает и зажигает под уже полным (предчувствие, что ли, сработало: только Юнги его набрал, как Хосок пожаловал) чайником газ.       Они пьют уже третью чашку на человека, и если на первой Хосок ворчал, что «Юнги-хен, ну кто так заварил! Это же пуэр!», на что получил только равнодушное «И че он, не чай из-за этого, что ли?», то на второй первая ссылка на навере его убедила, что хен сделал все вполне по правилам, а третья позволила наконец сполна насладиться вкусом.       — Ну? Чуешь бодрость духа и здоровье души? — насмешливо интересуется Юнги, болтая на дне чашки остатки очередной порции.       Хосок же свои допивает залпом и действительно вполне бодро отвечает:       — Я, конечно, все еще помню, что вчера был на ночной, но последствия уже не такие мерзкие. Повторите, пожалуйста, — и подставляет Юнги свою чашку.       Мин только смеется и наливает ему еще.       Чайник оказывается распит за первые полтора часа их посиделок и душевного трепа за жизнь. Хосок рассказывает, что «заебался ужасно брать все эти ночные», и вообще, «скорей бы отпуск, сданная сессия и заслуженные восемь в сутки на полноценный сон». Еще говорит о том, что «из-за работы и учебы на танцы времени остается целое нихуя, а хочется до покалывания в ступнях, не поверишь, Юнги-хен, меня уже давно так не ломило».       — А танцуй, — просто говорит Мин, сложив руки на столе. Хосок за чашкой на него смотрит непонимающе и так и не делает глотка, дожидаясь объяснений. — Пошли, че покажу.       Маленькая хозяйская спальня встречает их не только небольшим «творческим беспорядком», который еще коротким словом на букву «с», но и новеньким (относительно) пластиночным проигрывателем.       Хосок только присвистывает восторженно и аккуратно приоткрывает крышку после дозволительного кивка хена.       — Я у матери пластинок нарыл на выходных, думал, и че я с ними буду делать, ей не нужны, а выкинуть жалко, — Юнги копошится где-то у стола, пока Хосок завороженно рассматривает аппарат. — Ну я и порыскал по онлайну, нашел вот это чудо, ты прикинь. За полцены!       Хосок смеется и одобрительно показывает ему палец вверх.       — Выбор, конечно, не велик, — Юнги предлагает Чону штук семь пластинок на выбор. — Но я там у нее еще уже кое-что присмотрел, так что можешь завалиться через недельку-другую, заценишь.       Хосок осторожно рассматривает чуть выцветшие, но все еще красочные картонные «квадраты» упаковок, оглаживает пальцами их гладкий картон и помятые уголки: тут затерялись и «Wham!» с песней, которую пока нельзя называть — лето на дворе, господи прости, и «a-ha» с дебютником, который отец Хосока трепетно хранил на полке по молодости, и даже альбом «Pet Shop Boys» вписался.       Но он, заблестев глазами, останавливается на «Blondie», так и не досмотрев остальные пластинки. «Parallel Lines», о да, детка, Хосок точно ставит десять из десяти и готовится если не зажечь под самый известный сингл, то хотя бы повеселиться от души.       — Серьезно? — со смешком говорит Юнги, будто уточняя. — Будем отжигать под «Blondie»?       — А ты что-то имеешь против? — парирует Чон, протягивая хену выбранную пластинку.       Они отдаются глупым танцам и коряво подвывают лирике, которую узнают. Хосок уже вытанцовывает от души, когда «Heart of Glass» только начинается, а Юнги ржет с него, согнувшись в три погибели у дивана. Он смотрит в счастливые глаза Чона, где сияет искренняя радость и задорное веселье, по которым Мин постоянно скучает в отсутствие друга. Юнги понимает, видит, что та хосокова усталость, которая вуалью застыла в его глазах, наконец стерлась, уступив напору искристого счастья, которое будто заражает самого Мина в ответ.       А он и не против, честно. Юнги уже давно признался себе, что чувствует себя счастливей всего, когда его близкие светят яркими улыбками и сияют глазами, проводя время с ним или просто делясь своими радостными эмоциями.       — Юнги-хен, кажется, чай был реально отменный, — сквозь смех бормочет Хосок, когда песня переключается. — Бодрит так, что, кажется, сейчас пар из ушей вальнет.       И делает кривую волну телом, после хватая Мина за руки и кружа с ним в следующий момент. Смеется заливисто, потому что Юнги не успевает за ним и путается в конечностях, чуть ли не наваливаясь всем телом на тонсэна.       Юнги смеется в ответ и думает, что Хосоку бы стоило поменять работу, потому что она не оставляет сил на его любимые танцы, и в гости заглядывать почаще. Тоска по нему, такому солнечному и искристому, заедает, что уж скрывать.       И, может, еще о том, что пуэр в шкафу надо поставить поближе.