Почти любовь

Когда я проснулась, я не сразу поняла, что происходит и где я. Когда же я все вспомнила, мне снова захотелось разреветься. Но, взяв себя в руки, я отправилась в душ, надела свежую одежду, которую успела захватить из дома, и вышла из потайной двери на улицу, чтобы со всеми учениками зайти в школу. Сумку с вещами я предусмотрительно спрятала в самом дальнем углу раздевалки, хотя понимала, что в какой-то момент мне придется ее перепрятать. Учеба не задалась: я пропускала уроки, чтобы как следует поесть (денег я с собой, конечно не взяла, поэтому пришлось разрабатывать план по похищению еды из столовки), и спрятать вещи. Так я, собственно, пропустила и физику, хотя сейчас проблемы с учителем волновали меня меньше всего. Долго бродяжничать мне не пришлось: меня поймали на второй день, когда я пыталась стащить пирожки из столовой. Суровая повариха отвела меня к директрисе, которая, не веря в произошедшее, решил посмотреть записи с камер наблюдения. Сколько на них всего интересного оказалось! Помимо курящих за школой девятиклассников камера запечатлела и то, как я крала еду из столовки, а один раз я попалась на записи, когда перепрятывала вещи и прогуливала урок. — Даниил Николаевич, это же беспредел! — сетовала Лукреция Михайловна, когда мы с Кратером сидели напротив. — Я до последнего отказывалась верить в произошедшее, но Романова даже не отрицает ничего! Я считаю, здесь нужно разговаривать с родителями. Я опустила голову вниз и старалась сползти на стуле как можно ниже. Физик сидел с непроницаемым лицом, даже не смотря на меня. — Я бы хотел сначала сам поговорить с Романовой. А затем, если это понадобится, поставить в известность ее родителей, — строго сказал Крамер, от чего я поежилась. — Возможно, что у Анны какие-то проблемы в семье и этот вопрос нужно будет решать не через родителей, а, например, психолога. Я посмотрела на Крамера исподлобья. Интересно, он про психолога так просто взболтнул или знал? Во время развода с родителями у меня действительно были проблемы, с которыми мне помогала справиться психотерапия. Не знаю, есть ли записи об этом в моем личном деле, но директриса-то знала об этом точно. Лукреция Михайловна задумалась на секунду. — Да, пожалуй, вы правы. Возможно, вам, как человеку не сильно старше, она доверится больше чем мне. Очень хотелось спросить у этих двоих, не мешаю ли я им обсуждать свою скромную персону. Физик кивнул, встал и вышел из кабинета. Я, столкнувшись взглядом с директрисой, последовала за ним. — Ну и что это было? — строго спросил Крамер, когда мы оказались одни в коридоре. Он скрестил руки на груди и, поджав губы, смотрел прямо на меня. — Что вы имеете в виду, Даниил Николаевич? — невинно пропела я, пытаясь состроить из себя дурочку. — Во-первых, мы, кажется, договорились — Даня и на «ты». Во-вторых, нафига тебе понадобилось таскать еду? Дома не кормят? — Я из дома ушла, — буркнула я, смотря в пол. — Интересно. И зачем? — тон Крамера все еще оставался холодным. Я вздохнула. — Долгая история. — Ну а где же ты сейчас живешь? — Здесь, — как ни в чем не бывало ответила я. У меня не было смелости посмотреть ему в глаза, потому что тогда, мне казалось, я разрыдаюсь прямо на месте. Он шумно выдохнул. — Бери свои вещи и жду тебя у машины через пятнадцать минут. — С этими словами он развернулся и ушел, оставив меня одну. Оказавшись раздевалке с верхней одеждой, где лежала моя сумка, я, сначала решила устроить протест и убежать, а потом подумала: ну а зачем? В конце концов, Крамер мог спокойно передать меня на руки маме, а этого бы мне не хотелось. Мама, кстати, за эти два дня даже не узнала, жива ли я, что меня довольно сильно расстраивало. Хотя, судя по тому, что Рита тайком писала кому-то смс-ки, не показывая их мне, я предполагала, что обо мне мама узнает через подругу. Рита даже ни с того, ни с сего спросила, а дома ли я ночую. Решив не рассказывать ей всего, я соврала, что у отца: я знала, что мама скорее позвонит мне, чем подумает хоть как-то обратиться к нему. Через пятнадцать минут я стояла у машины Крамера, но учителя ещё не было. Еще через пару минут я увидела его, идущего на парковку. Он был одет в темные джинсы, рубашку в голубую полоску, темно-синий джемпер и кожаную куртку. Сев в машину, я повернулась к нему и спросила: — А куда мы едем? — Ко мне домой, — спокойно ответил он, глядя на дорогу. — А если я не хочу? — То домой к тебе. И я не уйду, пока все не расскажу твоей маме. — Окей, к тебе подойдет. Весь путь мы провели молча. Поднявшись в квартиру, я скинула сумку, куртку и сапоги и направилась на кухню. — Есть будешь? — бесцветно спросил учитель. — Умираю с голоду. Он достал кастрюлю, налил туда воды и поставил на плиту. Затем на столе оказались спагетти, креветки, грибы и куча приправ. Во время готовки Крамер молчал, а я не решалась заговорить. В какой-то момент он открыл холодильник, достал оттуда бутылку вина и, откупорив ее, налил себе бокал. Увидев, что я в упор смотрю на красную жидкость, Крамер спросил: — Хочешь? Я кивнула. Он налил мне вина и поставил бокал передо мной. — Спасибо, — сказала я. На голодный желудок вино казалось слишком крепким и уже через пару глотков я развалилась на стуле и в открытую наблюдала за физиком. За тем, как двигаются его руки, как напрягаются мышцы. Хотелось коснуться его, ощутить его кожу, тепло его тела. Не знаю, сколько я находилась в этих мечтах, но очнулась я, когда он со стуком поставил тарелку с пастой передо мной. — Приятного аппетита, — прохрипел он. — Спасибо. Ели мы в полном молчании, попутно выпивая по второму бокалу вина. Еда казалось безумно вкусной, и я не знала, кого за это благодарить — Крамера или поварих в столовой, из-за которых все съедобное, что не продавалось в нашей школе, казалось высшим произведением кулинарного искусства. Когда мы закончили есть, Крамер налил нам еще вина и, сев на против, закурил и посмотрел на меня прямо и серьезно. — А теперь рассказывай. Рука с бокалом замерла у моих губ. Надо было быть идиоткой, чтобы предполагать, что он не спросит, но я, как та самая идиотка, очень на это надеялась. — Поссорилась с мамой, — ответила я, ставя бокал на стол. — Подробнее, Романова, иначе мне придется уточнять всю историю у твоей матери. Я поежилась от его взгляда. Делать было нечего, пришлось рассказать. Пока я говорила, я с трудом сдерживала рвущиеся изнутри слезы. Я будто бы переживала все снова и снова, из-за чего то состояние ужаса возвращалось и начало окутывать меня снова. Мне было противно от всей ситуации, даже от самой себя. В конце концов я тихонько заплакала. С каждым моим словом взгляд Крамера становился тяжелее. Он хмурил брови, много курил, и совсем не смотрел на меня — куда-то в сторону, будто представляя себе мой рассказ в красках. Когда я закончила, Крамер повернулся ко мне и увидел, что я плачу. Он подошел, сел на корточки и обнял меня. — Ну-ну, не плачь. Все прошло, слышишь? — шептал он, гладя меня по голове. — Ты больше не увидишь этого мудака, я тебе обещаю. Я кивнула. Успокоившись, я отпрянула от него. — Можно я останусь здесь сегодня? — спросила я. — Да, — тихо сказал он, смотря на меня. Его лицо находилось близко к моему и, будто заметив это, он встал и отошел от меня. — Но завтра ты пойдешь домой и поговоришь с матерью. — Она не верит мне! — обижено воскликнула я. — Когда ты расскажешь ей все, как сейчас рассказала мне, она поверит. На кухне повисло молчание. Я смотрела на бокал вина, стирая давно высохшие слезы, Крамер курил, повернувшись ко мне спиной. — Я хотел поговорить с тобой, — начал он, не оборачиваясь. — По поводу произошедшего в школе. Меня будто облили холодной водой. Я испуганно посмотрела на него. Что-то подсказывало, что он явно не хотел говорить со мной о краже еды из столовой. Крамер медленно повернулся и посмотрел на меня. — Я хотел сказать, что... — Да знаю я, — выпалила я прежде, чем он продолжит. — Знаю я, что ты хотел сказать. Что это было ошибкой, что никогда не должно повториться, что ты совсем ничего не чувствуешь, что тебе не понравилось и вообще все вышло совершенно случайно, — пробурчала я, закатывая глаза. — Плавали, знаем. Лицо Крамера вдруг просветлело, а на губах появилась веселая улыбка. — Мне понравилось, — совершенно спокойно выдал он, от чего я чуть не поперхнулась вином. — Но суть ты уловила верно: повториться это не должно. Ты моя ученица и быть между нами ничего не может. От этого как-то стало до жути обидно. — Это ты поэтому меня к себе привез, споил полбутылки вина и разрешил остаться? Субординацию так соблюдаешь? Крамер покачал головой и усмехнулся. — Я уже сам об этом пожалел. — Могу уйти, — я скрестила руки на груди и обиженно посмотрела в стену. — А мне потом бегать за тобой по всему городу. Нет уж, спасибо. Сведя разговор к какой-то ерунде, я помогла Дане убрать со стола и помыть посуду. Он галантно пропустил меня в душ первой, дал свою футболку (которая в этот раз не доставала даже до середины бедра) и ушел в спальню. Когда я вышла из ванны, я чувствовала себя отвратительно: болела голова и все тело ломало. — Ну что, проявишь чудеса героизма и поспишь на диване еще разок? — весело спросил Даня. Я отрицательно покачала головой. Он кинул мне подушку, на кровати уже лежали два одеяло. — Располагайся и чувствуй себя как дома. Он улыбнулся и, закрыв за собой дверь, ушел в ванну. Я легла на кровать, укрылась одеялом и свернулась клубочком: мне было очень холодно. Когда Даня вернулся, я все еще лежала в позе эмбриона. Он выключил свет и залез под одеяло рядом. Я лежала к нему спиной. Я слышала его дыхание несколько минут перед тем, как он спросил: — С тобой все в порядке? — Мне холодно, — ответила я. Я слышала, как Даня поворачивается, а в следующую секунду почувствовала чью-то руку на моем одеяле. Он придвинул меня ближе и накрыл нас своим одеялом. — Вот так. Теперь спи. Слушаясь учителя, я закрыла глаза и заснула.