ты

«никогда не влюбляйся» — это правило смотрит на меня, а я смотрю на него. Красиво написано, здесь я особенно постаралась — буквы были выведены каллиграфическим почерком, идеально ровные, чуть наклоненные вправо, они были на самом деле идеальны. Я медленно провела пальцами по ним. Как давно я это написала? — Валь? Ах, да, восемь лет назад. Мне было десять, и я любила этот контроль. Я сама себя контролировала больше, чем кто-либо, так что да, дайте мне за это медаль и почетную грамоту. Мне некуда будет положить их, хотя, если я попрошу маму, она, конечно, найдет пару миллиметров места в коробке со всеми остальными столь же почетными бумажками. А вот чтобы пристроить медаль, придется просить папу вбить гвоздь, тоже очередной. — Валя… Впрочем, почему бы и нет? Я медленно перевела взгляд на маму. Какая же она красивая — с тонкими чертами лица, светлыми пышными крупными кудрями и темно синими, аквамариновыми глазами, она была как ангел, мой собственный ангел. И только вот почему? Почему все — вот так? — Валя! Игнат Валентинович!!! Опять эти крики, как банально. Постоянно эти крики, а я просто хочу тишины, только меня никто не слышит. Как всегда. И голос, внутренний голос, шепчущий тихо, как я люблю, он склизкой вязкой жидкостью проникает в мое сознание и спрашивает, давно ли я сама себя начала слышать, и, конечно же, я молчу, не потому что мне нечего ответить, а потому что я отвечала уже много-много раз, но поганому подсознанию не нравились мои ответы, которые постоянно были разными. Впрочем, эти все ответы не нравились и мне. — Не надо, — говорю тихо, но мама тут же снова оборачивается ко мне, прекращает гипнотизировать дверь и звать врача, — мне нужен не он, — позволяя себе секунду гордыни, договариваю, — к сожалению, нужен не он. Спокойно оттолкнувшись от изголовья кровати, пошатнувшись, встаю и прохожу мимо матери. Папа в коридоре. Как интересно. Раньше они заходили только вдвоем. — Валя… — сожаление. Вот, что я чувствую. Сожаление, что не видела всего этого раньше. — Это тебе. Как в замедленной съемке я беру из его рук — почему во мне нет удивления? — уже раскрытый конверт. И слова застревают в горле, свиваясь в колючий ком. «Насколько ты там оценивал мои шансы, папа?» Облизнув от неожиданного волнения губы, я достаю письмо. Возможно, я никогда себе не прощу, если не посмотрю, там «да» или «нет», однако вряд ли я прощу себе, если увижу там отказ. Пожалуй, тогда во мне умрет… все. На минуту зависнув, даже удивляюсь — во мне еще есть чему гибнуть, оказывается. — Не надо тебе этого, — на плечо ложится рука мамы, и она качает головой. — Зачем? Помнишь, как ты… — она осекается, — как мы все… — и снова осечка, — как я с папой хотела, чтобы ты была здесь, с нами. От усмешки, моей собственной, мне становится неприятно и холодно. Лицо каменеет, а я задвигаю непрочитанное письмо обратно в конверт. Прижимаю его к груди. Слышу вздох облегчения мамы. Только она неправа, и это заставляет меня поразиться — неужели она еще не понимает? До сих пор? Папа понял. Снова облизываю губы и пытаюсь закутаться в кардиган. Как холодно тут в коридорах. И все же я иду вперед. Мне надо. Хотя бы чтобы понять. И мне нужен кто-то, потому что сама по себе я не могу этого сделать, так что, да, спонтанно решившись, я иду. — Валя… — Карина, не надо, — наверное, папа остановил маму, а может быть, это плод моего воспаленного больного воображения. Стук в двери получается слишком глухим. — Да, войдите… — говорит бархатистым голосом женщина, — ой, здравствуй, Ва… — Вы хотели поговорить, говорили, что поможете разобраться, — качнув головой, я прохожу вглубь кабинета, кишащего плюшевыми мишками и конфетами в прозрачных банках, — я готова, особенно если после этого я могу быть свободна, — скептически оглядываю стены. — Хм… — Надеюсь, разговор не покинет пределов этой комнаты. — Конечно, — женщина лет сорока пяти кивает и садится напротив меня. — Ничего не покинет этой комнаты, ты… можешь говорить все. Я задумываюсь. — Все? — снова эта горькая усмешка прилипает к моему лицу. — Все — это слишком… много. И поэтому, раз «много», я рассказываю все. — Алина Сергеевна, — женщина кивает, чуть-чуть, выражая заинтересованность, и, кажется, неподдельное участие, — что, если мое «все» — это история, которая не заканчивается и история, которая длилась пять месяцев? Что тогда? Что вы скажете? Я закусываю губу, а по спине марширует табун противных мурашек. Все, как в тот день.