ты

***

- Апатия, доктор. Полнейшая. Мне не было больно, мне не хотелось пойти и прыгнуть с высотки, и не хотелось порезать вены, как, думаю, сказала вам мама. Мне ничего не хотелось. Я даже не ревела, и не понимала, куда все это делось? Но все стало на автомате – следующее утро, кофе, автобус, школа, проверка паспорта, аудитория, тест. Решения на том же автомате и только выйдя из класса, написав физику, последний, слава богу, экзамен, вернувшись домой, я взяла в руки учебник все той же физики, обняла его, вцепилась просто, и заревела. Потом мне сказали, что это была истерика. Я, кажется, ударила папу, когда он постарался подойти. Это было случайно. Я не хотела. - Я понимаю, - она успокаивающе провела по моей руке. Это все сравнимо с ударом, знаете. хочу сказать, что если вас ударят в живот, вы ведь не чувствуете боли сразу, моментально. Есть короткий миг, когда вы не чувствуете ничего, это потом боль накатывает, усиливается, поражает. У меня было так же. Короткий момент передышки, которого хватило, опять ирония, на экзамен, и вот, боль пришла. Она никуда не девалась. Она давал мне насладиться спокойствием, чтобы потом стать штормом и ураганом.

***

Я свернулась калачиком и ревела. Тихо и громко. Я не разбирала. Пришел папа, потом мама. Мама постаралась утешить, она думала, что я волнуюсь, что не сдала физику. А я… чувствуя все, я не чувствовала ничего. Не хотела просто. Зачем. Зачем было учить жить? Зачем было верить и надеяться, что из этого получится что-то? Только все же внутри все скрежетало. Я не понимала этого поступка. Ведь я ничего не требовала. Только честности. Его предательство. Его ложь. Зачем? Истерика заходила на новый круг и больше я ничего не помню. Мне посчастливилось очнуться в больнице. «"Нервное расстройство» говорили они, а некоторые добавляли, что «на почве переутомления после экзаменов». Единственное, что меня радовало, что выпускной я, как и хотела, не попала. Димка приходил, рассказывал, как «тухло» там было, потом прибегала Дашка, показала фотки. Я была благодарна тому, что они пытались вытащить меня из того, что на самом деле означает расстройство, стресс и депрессия. Мама с папой наняли лучших докторов, засунули меня в лучшую клинику. Все, как всегда, лучшее. И окружение у их дочери должно было быть лучше, и дочь должна была быть лучше. Они явно не заслуживали меня, в том смысле, что я была не как они, я нарушала правила, которые они создавали. Так я жила, но так жить – не правильно. Я провела в больнице две недели, никуда не выходя и питаясь только больничным супом. У меня был телевизор с сотней каналов, телефон, ноутбук и плеер, но все это лежало ровно так, как составила мама, когда привезла это. Кроме телевизора. Его не приносили, он висел здесь еще до меня. Я смотрела все две недели в одну точку, подтверждая наставленные мне диагнозы, врачи носились туда и сюда, а медсестрам приходилось мыть мне голову. А когда-то я была счастлива. Бегала, летала, не могла отпустить телефон, потому что он мне писал, а я все время строчила ответы. Когда-то там, в другой, неправильной жизни. Настолько сильно загрызя себя, я пыталась придумать, что делать дальше. В очередной раз провела пальцами по подвеске браслета. После всего этого, почему я не могу забыть и уйти от этого? Разорвать все эти недо-нити, которые могут только нас связывать? Почему нет? Скользнула взглядом по часам. Час ночи. Тринадцатое августа. Отличное у меня лето. Я сжала зубы и потянулась к компьютеру. Возможно, вот оно – решение. Узнать правду и сбежать. Я всегда «избегала конфликтов», как учили родители, иными словами, мне всегда удавалось отлично сбегать от проблем. Возможно, получится и в этот раз. Открыла ноутбук и вошла в почту. Мне было направлено письмо из моего ВММ, оно придет сегодня. Клянусь, лучше бы мама принесла мне его. - И вот оно, - психолог кивнула на открытый конверт. - И вот оно, - повторила я, дернув плечами, - это заставит меня решить. Очень многое. Но я не могу решить. Не одна. Это неправильно. Психолог долго молчала, когда я закончила. Конечно, очень много она не узнала, она не узнала почти ничего, но косвенно знала о многом. Я поразилась ее молчанию и подняла голову, чтобы посмотреть на нее. - Впервые мне так тяжело решиться сказать что-то, - Алина Сергеевна нервно хохотнула, проведя пальцами по волосам. – Послушай, - решила она, наконец, - поддаться эмоциям – это не плохо и не стыдно. Возможно, нужно иногда делать это и никогда не стыдиться этого, так как только из-за вот такой игры в «поддавки» можно многое узнать и понять. Ты первый мой пациент, Валя, который очень сильно верно оценивает себя и свои действия. Так что я думаю, твои родители, хоть виноваты в твоем ограничении, но были и в чем-то правы. Оно опять замолчала, как бы думая, договорить ли свою тираду или оставить все так. - Но тот твой молодой человек, когда сказал, что ты все должна решать сама тоже был прав. Вот оно, она закончила, а я опять вцепилась в конверт. Я долго думала. Вопреки моим переменам, я боялась быть смешной. Сейчас во мне метались мысли, которые раньше не появлялись – зачем я ему? Что я могу дать? Как я могу равняться на эту расфуфыренную Лизу? Как? Я – несуразная девчонка, поддающаяся эмоциям. Но кое-что во мне бунтовало. Возможно, отголоски той неправильной жизни, в которой я верила и искала справедливость, в которой я верила, что во мне есть гордость. - Тогда мне понадобится это, - я протянула доктору копию листа о выписке. Я удивилась, когда она моментально заполнила форму и поставила роспись. Темнело. Вечер. Почти пять, даже удивительно, что так темно в такое время. Коридор больницы, впрочем, был все так же холодным и все так же с родителями в нем. - Мам, - я коснулась ее плеча, - па, простите, правда. Я не… - Валька, - папа обнял и меня и маму. Мама ревела, как-то по-детски размазывая тушь по щеке, папа сжимал нас в кольце своих рук крепче и крепче, а я… жила. Опять. Снова. - Я не хотела, - глухо прошептала, зная, что на этот раз они услышат. Сколько надо было лет и слез, чтобы, наконец, они услышали, - не хотела всего этого. И я все вам расскажу, честно. Но мне надо знать, какой финал этой истории мне вам рассказывать, - я улыбнулась, - мне надо понять это. Самой. Но я смогу это сделать. Точно смогу. - Сможешь, это точно, - хмыкнул папа, тоже улыбаясь, - разберись со всем, принцесса, все решать тебе. Мама кивнула и еще раз меня обняла. И только сейчас, спустя восемнадцать лет я поняла, что такое семья. Обычно, когда я шла куда-то, на моих ресницах был аккуратный неброский слой туши, под шлазами – тональный крем, потому что от природы у меня как-то до смешного большие мешки под глазами, на бровях – еле-еле заметный слой теней, только чтобы выделить контур. Я тщательно выбирала одежду, разграничивая спортивную, для прогулок, для развлечений вроде кино, кафе и прочего, для деловых приемов, для школы. Сейчас все это пропало. Я стояла перед зеркалом в палате и рассматривала вновь новую меня. Эту «себя» я хотела оставить навсегда. У этой «меня» не было косметики на лице, темные волосы, достающие до лопаток, были распущены, а не в прилизанном пучке, эта «я» была одета в джинсы, рубашку и кеды. Но главное, вопреки усталости, утомлению и перееданию больничного супа, эта «я» выглядела уверенно. В своих глазах я видела гордость. Не могу объяснить. Вряд ли я даже видела ее, я скорее ощущала. У папы взяла машину. Он выразил искреннее изумление, когда я уверила его, что умею водить. - Я потом расскажу. Все расскажу, - вновь повторила и села за руль. До нашего дерева добраться получилось примерно за час. Но я знала, что он должен быть там. И я была права. не знаю, заметил ли он меня раньше, чем я села рядом, сжимая в руке конверт. Это молчание тоже значило только то, что я понимала его, а он – меня. - Объясни мне, почему, - тихо, на грани шепота, но голос все равно сорвался. Он медленно скользнул взглядом по моим рукам. - Ты прошла? - Я не знаю. Мама и папа открыли. Он кивнул. - Валь, ты не должна здесь быть. – Он покачал головой. - Где? Здесь? – я села ближе, - или где? Где я должна быть? - У тебя все впереди, понимаешь ты это? – этого его я любила. Не за этот его крик, на грани слышимости, а за слова. Всегда поражалась, как в одном слове можно уместить тысячу. - Почему. Скажи. - Потому что тебе не нужен я. Зачем? Ты знаешь, что такое ВУЗ? Там ты найдешь знакомых. Нормального парня своего возраста, ты будешь ходить на вечеринки, будешь учиться, гордиться успехами, найдешь подруг. Или где-то был бы я. Чтобы это было? Чем бы я был? Ограничением? Очередным «нет», очередной неправильностью? – он покачал головой, - в тот день эта, - он поморщился, - сама пришла, не знаю, почему. И через двадцать минут пришла ты. Ничего не было, Валь, только пусть, так будет правильно. - Вот сейчас ты – ограничение, - тоже на грани слышимости. - Нет. Вовсе нет. Когда-то мы с Лизой были вместе. Да, семь лет. Но я не любил ее. Это была… - Влюбленность. - Именно. Когда я это понял, мы разошлись – без скандалов и ссор. Потом я позвонил ей, когда пришлось вернуться сюда. Ты знаешь, она работает в больнице, она помогла мне с документами, но – и все. Вот и все – карты в руки, все козыри показаны, и крыть нечем. - Тогда пусть решит кто-то третий. Мы верим в судьбу. Пусть, будет либо «да», либо «нет», это не зависит от тебя и меня, это зависит, - я закусила губу, - от трехсот примерно студентов, которые поступали наравне со мной. Я протянула ему конверт. - Я бы все равно не смогла открыть его сама. К тому же – это ты втянул меня в это. По его губам скользнула та самая усмешка, которую я любила. Всегда любила. Медленно он достал конверт, быстро прочел несколько строчек. - Тебе пойдет их символика, - прошептал он. Но я почему-то и так знала это. И я не про символику на футболках, я про «да». - Это твоя вина. Ты мог соврать мне и сказать, что там отказ. - Не мог. Да, он не мог. Потому что я бы тоже не смогла, объясняя себе это желанием быть честной к дорогому мне человеку, к моему «всему». И губы. Губы к губам. И я опять не понимала, как могла прожить без них так долго. И как могла поверить в эту нелепую Лизу, и как могла так глубоко себя закопать, что, если бы не та авантюра с поступлением, если бы не Денис, то я бы так и не вышла из клиники и занималась бы самобичеванием. Когда-то «сплин» пели, что выхода нет. Теперь я точно знаю, что они были правы. И вновь, в наших ушах было по наушнику, и мы чувствовали нечто, которое нельзя объяснить. Я бы точно не стала объяснять его. Не потому, что не нашла бы эпитетов, а потому, что у каждого счастье свое. Вот на Земле семь миллиардов человек, семь миллиардов страхов и семь миллиардов определений и описаний счастья. Возможно только, что к этому счастью ведут именно эмоции. Чистые, честные и открытые эмоции. Я так думаю, по крайней мере. - Хмелева! – Денис шутливо покачал меня из стороны в сторону, - ты абсолютно меня не слушала. - Слушала, - из вредности отвечаю. - Конечно, - он закатывает глаза, - ты чемоданы собрала уже хоть? - М… куда? Дэн достал листок письма. - - Выезд у тебя завтра, Хмелева, вы-езд. Я хлопала глазами с минуту, посмотрела на часы и, отметив, что уже почти полночь, резво вскочила. - Мне надо собрать чемодан! – я тянула его за руку, мы шли, почти бежали все дальше и дальше от нашего дерева, нашего озера, нашего места. Но мы точно сюда вернемся. Еще много-много раз. В любом случае, мы бежали и улыбались и чувствовали одно и тоже – на двоих. Как и всегда. Мы друг друга стоили. Мы друг друга нашли, как бы пафосно это ни прозвучало. Но еще главное, что теперь мы верили в истории, которые не заканчиваются. Мы сами стали такой историей.