Звезда на багровом рассвете

Шумят за окном машины. Глядя в потолок тесной квартирки, я краем уха слышу, как по лестнице поднимаются шаги, приближаются к входной двери – и та открывается. В гостиную входит девушка на вид лет двадцати. Ее глаза, такого же цвета изумрудов, как и тогда, немного испуганно глядят на меня в упор: - Боже, мог бы и предупредить! - А если кто-нибудь узнал бы? – отвечаю, поднимаясь и обхватывая ее руками. С течением времени я привык контролировать свою силу рядом с ней. Так что теперь беспокоиться о царапинах и синяках нет нужды. Масаки, откровенно ответив, усмехнулась: - Как будто это повредит твоей репутации безжалостного Владыки. Мы и так официально женаты, так что… - Да, по всем правилам Ада, Рая и мира живых людей… - я вздохнул. - И что, пришел вновь покаяться? У меня мелькнула сию же секунду мысль: «Она видит меня насквозь…»: - Извини. Она меня охмурила… - Вот всегда виноват кто-то другой, а не ты! – отозвалась раздраженно, высвобождаясь из моих объятий и пронзая глазами на расстоянии. Да, я ей изменяю периодически. Но каждый раз, насытившись, возвращаюсь – и встречаю только один прием: холодность, ревность… и отстраненную любовь в ее глазах цвета чистейших изумрудов. Ни у кого никогда я не видел подобных глаз. Ни у кого я не мог вызвать подобных чувств – я ощущал их в ней всеми фибрами своей несуществующей души. Лишь в ней я находил то, что искал постоянно долгие и долгие тысячелетия. Всякий раз я возвращался к ней, как верный пес, ища прощения. И она давала его мне – также всякий раз. Но получу ли я его сейчас? - Я купила каркаде… будешь? – спросила тихо, сохраняя внешнее равнодушие. Проклятье, знает же, что я не могу наслаждаться никаким другим вкусом, кроме, как крови, плоти и сырых, еще теплых, внутренностей. А человеческие напитки и еда для меня – все равно, что болотная вода и земля. Но я киваю с легкой улыбкой. Что ж, это справедливая кара… Масаки сидит молча передо мной, потягивая из своей чашки и поедая активно конфеты, которые тоже принесла. На шее ярко блестел амулет, который я подарил двадцать шесть лет назад – с ним ей не страшно мое дыхание и атмосфера Ада. Кучу времени было угрохано на всю эту затею. Я вертел в руках свою чашку, пока не прикладываясь. И, взглянув на нее исподлобья, начал разговор: - Ты подстриглась? - Только сейчас заметил? - Нет. Просто ищу повод тебя разговорить. Ее губы разошлись в легкой улыбке: - Могу сказать, что тебе это удалось. Но говорить я с тобой буду только после того, как мы попьем чай. По телевизору что-то болтали. Поняв, что все мои попытки отвертеться от этого наказания безнадежны, я вытащил из заднего кармана джинсов конверт и положил перед собой, пододвигая к ней: - Вот, я новые фотографии сделал… Она, уже наплевав на самообладание, схватила его и, торопливо распечатав, впилась глазами, тщательно вглядываясь в каждую. В уголках быстро наворачивались хрустальные капли. Обычно я не испытываю сочувствия к людям, но она – совсем другое дело. - Как вырос… - бросает она шепотом, дрожащими руками откладывая в сторону конверт. Встав, я медленно обошел стол и, обняв ее сзади, сказал: - Отродье опять пытался справиться с проклятьем. - И? – всхлипнула, уткнувшись мне в руку. - Результат все тот же, - ответил монотонно. Дети, рожденные от союзов существ разных миров, прокляты. При каждой возможности они пытаются убить своих родителей. Вот и наш… наше отродье тоже, едва родившись, набросилось на Масаки. Я успел – и то хорошо. При этих воспоминаниях шрамы от его клыков зачесались. Мне было известно, что так будет. Но уговаривать ее избавиться от ребенка… было выше моих сил. После всего того, что она пережила… это было бы слишком большим ударом. Я могу без опаски общаться с ним – но только лишь потому, что он меня боится. Не уважает, не любит, а именно боится. Это – единственный способ безопасного нашего контакта. Из-за этого я могу сделать Масаки счастливой – с помощью всего лишь нескольких фотографий. Это проклятье неуправляемо. Он добровольно пытается перебороть его – но лишь усугубляет положение: и свое, и мое, и своей матери. Это бесполезно. Но все-таки что-то, где-то в самом затаенном уголке моей темной сущности надеется, что придет день, и это отродье вызовет радостную улыбку на ее лице и безграничную любовь в этих изумрудных глазах… без попыток сдержаться или причинить ей боль. Только ради этого я рискую – и помогаю им. Я остаюсь на ночь. Все обиды забыты. Она знает и понимает, что я ничего не могу с собою поделать – потому и прощает. Всякий раз. Давая мне лишь символическое наказание. Которое я без возражений принимаю. Ночь. Город переливается тысячами… миллионами огней. Внизу проезжают машины. Люди завладели этим миром. Может, и есть толк в них, в этих детях Господа? Не знаю. Для меня они – пища. Пища после их собственной смерти. Я стою, облокотившись на зеркальную поверхность окна на всю стену и наблюдаю за ночной жизнью внизу. Сзади тихонько завозилось и притихло мое личное проклятье. И мое персональное счастье. Масаки. Моя всей своей жизнью. Моя всем своим телом. Моя всей душой и сердцем. Моя до самого конца Вечности – после испития воды из источника Бессмертия… Моя здесь. Моя всегда. Милая. Бесценная…