Добро пожаловать в Горгород

Душный воздух покрывает голую кожу липкой плёнкой. Германн понимает, что ему не заснуть, но продолжает неподвижно лежать, вслушиваясь в чужое размеренное дыхание. Заманчиво списать всё на нервы, вот только он совершенно спокоен. Слишком спокоен. Город за окнами притворяется спящим – шума мегаполиса не слышно, если специально не вслушиваться. Германн закрывает глаза, оставляя в покое белый потолок, и растворяется в ощущениях. Где-то вдалеке проносится автомобиль, за ним другой. Где-то в центре шумно гуляет подвыпившая молодёжь, он почти видит их раскрасневшиеся лица и лёгкую походку. Спит в подворотне грязная бездомная собака. Он чувствует запах её свалявшейся шерсти и холодный мокрый нос под своими пальцами. Германн слишком хорошо знает этот город, чтобы призывать на помощь воображение. Он обещает себе встать через минуту, но Ньют ворочается во сне и, не просыпаясь, тянется к нему, прижимаясь ближе. Готтлиб невольно улыбается себе под нос, накрывая веснушчатое плечо одеялом. Желание прикоснуться в ответ вспыхивает на подкорке сигнальным огнём, но он держится, даже когда чужая рука опускается к паху. В любую другую ночь он бы с головой и лёгким сердцем отдался этому чувству, безнадёжно затерянный в отношениях и в отношении ощущений. Этой ночью он не может не думать о том, как на другой стороне улицы от веселящейся молодёжи рыскают люди, одетые полностью в чёрное и смердящие на таком уровне, какого никогда не достичь ни одной дворняге. Германн знает, что его место там, в их мёртвой хватке, задыхающимся чужими амбициями, подавляемым весом влияния избранных мира сего, города сего. Германн смотрит на расслабленное лицо Ньюта и понимает, что медлить больше нельзя. Воспоминания накатывают на него волной, шипящая пена лижет голые ступни. И вот она уже отступает. Ноги холодит не вода, а пол. Шумит в ушах собственная кровь, не прибой. Море мыслей возвращается восвояси. Германн остаётся один на один с самой безнадёжной. Он садится за стол и практически тут же начинает писать. Густо, мелко, не разделяя на абзацы, не видя и не слыша ничего вокруг. Революция начнётся с первыми лучами солнца, на главной площади города соберутся люди, уставшие терпеть и надеяться на лучшее. Там он увидит соратников, как когда-то давно, в прошлой жизни. Там он будет с Ньютом, встреча с которым не предвещала ничего подобного, но знакомство вело именно к этому. Германну страшно, это правда. И самое гибельное в этом чувстве, что боится он не столько за себя, сколько за этого неугомонного мальчишку, погибель читается в каждом его жесте, перманентно осела в его зелёных глазах; за эмигрантов, воплотивших американскую мечту по-русски; за Тендо, который обязан вырастить маленькую дочку, а не только зародившееся сопротивление; за Райли и Мако, история которых должна быть в лучших традициях романов совсем по другому сюжету; за Ванессу, которая никогда не любила его ограничивать, даже если знала как будет лучше для него. Он написал бы для них совсем другую историю. О дальних морях и мире, объединившимся во имя общего дела против иноземного врага. Никакого мэра, судебных дрязг и бесцельно загубленных душ. Вместо этого он неровным неверным почерком выводит историю своей жизни. Зачем? Чёрт его знает. По крайней мере он знает для кого. Ему хочется думать, что у Ньюта будет возможность прочитать её. Ранним, вытянутым в напряжённую струну, утром. Ужасающим своей неизведанностью вечером. В любой другой день жизни. Потому что так должно быть, у него должно быть. Умереть в двадцать два трагично, и мальчишке это нравится наверняка. Но Ньют, – с горькой усмешкой думает про себя Германн, – даже рок-звёзды уходят позже. И ты вполне можешь позволить это себе. Многое приходится вспоминать, но он знал на что идёт. Он позволяет монстрам выбраться из-под кровати, выползти из шкафа, дышать ему в затылок, укладываться всем весом на сгорбленную спину. Первый контакт за последние десять лет сжимает голову в тиски, вырывает инстинкт самосохранения с корнем. Германн стискивает зубы и продолжает писать дальше. Проживать свою жизнь заново – занятие не самое удачное, особенно когда приходится прорываться через некоторые воспоминания как через лес из лианн, опутывающих руки и ноги, накидывающих удавку на шею, утягивающих в самую чащу. Но он сам идёт туда, облегчая им задачу. Ему нравится думать, что это его осознанный выбор. И хочется, отчаянно хочется успеть до утра. Завтра он может пропасть. Стать трагичной жертвой, одним из символов движения. Стэкер был бы рад такому вкладу наверняка, а Германну не так уж важно, что будет после. Может, его тут же забудут. Может, первый тираж новой книги раскупят за неделю как дань уважения или на память. Может, найдётся кто-то, кто расскажет всё за него, и тогда люди пойдут за ним. Всё вернётся на круги своя. Даже если кто-то выйдет из круга, даже если главные действующие лица. Их история обязательно найдёт своё отражение где-то ещё. Могут меняться города, страны, в конце концов галактики. Всегда будут угнетённые и угнетающие. Сломленные и влюблённые. Жадные и жаждущие. Отчаянные и отчаявшиеся. Бесстрашные и безнадёжные. И всегда будет кому запечатлеть это. В этот миг, когда весь Горгород замер в ожидании финального аккорда заевшей пластинки, каждый житель ощущает ветер перемен, Германн чувствует себя на своём месте. Его губ касается уставшая, но довольная улыбка, граничащая с умиротворением. Раздаётся звонок в дверь. Первый порыв – вскочить. Осознание поспевает с опозданием в секунду, и Германн берёт себя в руки. Так нельзя. Нечестно, неправильно, несправедливо, нечестно, неправильно, несправедливо, нечестно, неправ... Он встаёт из-за стола не дожидаясь повторного звонка. Внутренний голос услужливо подсказывает, что второго и не будет. Второй порыв – вернуться в спальню. Разбудить. Сказать. Хоть что-то, что угодно, то самое. Германн знает, чем это чревато и игнорирует бьющуюся в голове мысль. Для третьего места не находится. Он уже идёт к входной двери и в темноте коридора позволяет себе момент слабости, в которой ему уже никогда не признаться. За дверью его ждут трое мужчин, все как один: крепкого телосложения, в костюмах и чёрных очках. Кто-то другой принял бы их за проекцию одного человека. Но не Германн. Он знает их. Помнит. Когда-то они оберегали его, личная служба безопасности мальчика, которому были нужны друзья и разбитые коленки. У нянек были настоящие пистолеты и никакого представления о сказках про ковбоев и пиратов. Сейчас Германн прекрасно знает, что одно его неверное движение и они применят силу. Золотые дни сочтены, и он сам за себя. И всё же отказать себе в удовольствии убедиться невозможно. Без единого слова он выходит им навстречу, захлопывая за собой дверь. Иррациональный импульс. Если им отдадут приказ – доберутся до кого угодно. И всё же выиграть Ньюту время стоит попробовать. Прощальный подарок с ноткой идиотизма. Он делает рывок на середине лестницы, от накопленного напряжения ноги едва слушаются, норовят подкоситься, но он бежит, перепрыгивая через ступеньку, хватаясь за перилы для опоры. Не просчитывая риски, не рассматривая вероятности, просто бежать, быстрее, чем он когда-либо мог, потому что сдаться он ещё успеет с десяток раз, а попытаться – только сейчас, в этот миг, не думая о последствиях, не разбирая дороги, даже если внизу его уже будут ждать, даже если... Хруст раздаётся так отчётливо и обманчиво громко, что не остаётся никаких сомнений – проиграл. Левая нога подводит, будто бы отключается, и он неловко летит вперёд, не успевая выставить руки. Ступени встречают его лицо прохладой, пылью и пронзительной болью. Прежде, чем он успевает опомниться, на травмированное колено опускается тяжёлый ботинок, и Германн захлёбывается воплем боли. Раненый зверь и свора охотничьих собак, не знающих привязанности. Удары сыплются на тело, пара прилетает в лицо, и он чувствует острую боль повсюду. Кровь из носа заливает рот, из рассечённой брови – глаза. Всё, о чём мог бы молить Германн, останься у него хотя бы одна мысль, а не пульсирующий комок страхов и ощущений, чтобы всё это прекратилось как можно быстрее. Конечный результат давно известен, так откуда эта остервенелость? Словно услышав его просьбу, один из псов обрушивает удар ему на затылок, и Германн соскальзывает в спасительное небытие.