Завтрашняя песнь

– Может быть, я просто загляну. – Учти, есть вероятность, что тебе не обрадуются. Майкрофт всё-таки глуп. – Не думаю. Ну, где оно? – Где что? Интересно, устаёт ли он когда-нибудь от самого себя. – Ты понял. Антея в дверях, в её руках плотная ткань. Она склоняет голову и я не могу сдержать улыбки. Проскальзываю в рукава; знакомая тяжесть ложится на плечи, идеально облегает фигуру. Затхлый запах, нужно будет выгулять его по Лондону, чтобы вдохнуть в него новую жизнь. Чтобы вернуть к жизни Лондон, надышаться им (надышаться нами). Майкрофт должен был заметить мою детскую привязанность к предмету гардероба, но он не комментирует. Кажется, он и сам с возрастом стал сентиментальным. – С возвращением, мистер Холмс, – говорит Антея. Удовлетворённый вздох, подбородок вверх, в глаза не смотреть. Пальцы на поднятом воротнике. Я вернулся. Я снова Шерлок Холмс. Я имею право быть немного сентиментальным в день моего собственного воскрешения.

***

Лондон простирается под моим взглядом. Холодный воздух на свежевыбритых щеках, прищуриваюсь от ветра, защищаюсь воротником и шарфом. (Загадочный, с этими моими скулами и поднятым воротником, который позволяет казаться круче.) Лондон ждёт меня. (Джон, тебе больше не нужно ждать.)

***

The Landmark открывает свои двери, с меня снимают пальто. Я расправляю плечи и выгляжу сногсшибательно. (Не могу дождаться, чтобы поймать твой взгляд.) Отсылаю официанта с помощью простой дедукции, брошенной мимоходом (не волнуйся, Джон, я гарантирую, они нас не побеспокоят, только не сегодня). Официант убегает, хватая телефон. (Что бы ты сказал на это: Гениально?) Желудок делает забавное сальто, когда я думаю о том, насколько скоро я перестану заниматься дедукцией без Джона, говорящего мне, что я гениален. (Без тебя это стало скучно и безрадостно.) (Джон, ты просто поразишься, когда я расскажу тебе, как я это сделал. Ты будешь в восторге.) Ещё шаг, и вот он. (Джон.) Сидит за столиком на двоих, нервно теребя карман и отпивая из бокала. (Ты почему-то даже больше Джон, чем тот, которого я помню, несмотря на эти жуткие усы.) Он понятия не имеет, что я здесь. Сидит там, реальный и осязаемый, и думает, что меня даже не существует. Внутри всё сжимается, ноги перестают слушаться, заставляя меня медлить, заставляя сомневаться. (Я сейчас скучаю по тебе больше, чем за все эти два года.) И вот он здесь, нет никакого смысла скучать по нему. Но я не могу сделать ни шагу. (Боже, всё это, кажется, вдруг стало сложнее.) Контролировать ситуацию. Я не могу просто так подойти к нему. Что я скажу? Почему я не подумал об этом прежде, чем пришёл сюда? Соберись. Я удивлю его. Он рассмеётся. (Ты всегда смеёшься.) Это должно снять напряжение. Разрядить обстановку. Галстук-бабочка, очки, намалёванные усы, меню. Мне хорошо за всем этим. Живот по-прежнему сводит, но броня теперь крепче. Никто не заметит моего замешательства, и скоро мы посмеёмся. (Ты рассмеёшься, твоё лицо просияет и ты станешь ощупывать меня, чтобы убедиться, что я настоящий?) (Где?) Его голос совершенно такой, как и прежде. (Боже мой, Джон, это ты, Джон, это ты.) – Как лицо из прошлого. – Снимаю очки. (Ну же, посмотри на меня, улыбнись, я хочу увидеть твою улыбку.) Джон не смотрит. Берёт бокал. – Отлично. Его и закажу. – Он опустошает бокал одним глотком. Ещё одна попытка. – Вкус знакомый, но может вас удивить! – Что ж, удивите меня. Ни разу. Ни разу он не взглянул на меня. Он здесь, но будто заключён в тюрьму. Ничто не выходит наружу, ничто не попадает внутрь. (Когда ты стал таким замкнутым? Ты не узнаёшь мой голос?) (Я бы узнал твой голос где угодно, Джон.) – Сделаю всё возможное, сэр. – Ухожу. Оглядываюсь. Выводы приходят быстрее, чем я успеваю их осознать, и не могу понять, почему моя грудь вдруг превращается в глыбу льда. Я смотрю на красную бархатную коробочку, которую Джон достает из кармана. Свет попадает на бриллиант, когда он раскрывает её, и вспышка пронзает мой глаз как игла, даже с такого расстояния. (Это больно, Джон.) Шикарный ресторан. Нарядная одежда. Волнение. Для этого есть только одна возможная причина, как глупо, глупо было не понять этого до сих пор. Джон вертит коробочку на столе перед собой, и я не могу дышать. Почему я смог понять, зачем Джон устроил этот особенный ужин, но не могу понять реакцию своего организма? (Что происходит, Джон; ты доктор, почему я не могу дышать? Мне это не нравится.) Для кого предназначен этот стул? Они проходят перед моими глазами: и докторша, и эта веснушчатая, и та носатая, и скучная училка, все они, все, я ненавидел их всех, и уже ненавижу ту, что усядется на этот стул. (Зачем тебе эти свидания, Джон, зачем тебе все эти невыносимые женщины? Супружеская жизнь будет тебя душить, лучше бы ты меня сначала спросил, потому что я знаю тебя, Джон.) (Я не ревную, я просто знаю тебя лучше любой из этих дурочек, и тебе стоило спросить меня. Я бы сказал тебе, что тебе нужны опасность, адреналин, приключения.) (Я.) Он не просто взволнован, он испуган. Это опрометчиво. Они знакомы недавно. Он говорит себе, что уверен, но это не так. (Чёрт возьми, Джон, подожди, пока не посоветуешься об этом со мной! Ты не можешь принимать такие решения без меня.) Когда на лестнице появляется женщина, он быстро хватает коробочку и прячет обратно в карман. Я опоздал. Майкрофт, выродок, я убью его. Почему он не остановил это? Джон же не хочет этого. Стараюсь не смотреть на женщину в упор. Моё сознание, кажется, немного романтизировало воспоминания; я забыл про ненавистные свидания и затею с подружками. Забыл, как в эти моменты мне казалось, будто кто-то душит меня. Мне было непонятно; ни почему он это делает, ни почему мне из-за этого хотелось стрелять в стену, пока она не рухнет. Я знал только, что ненавижу это. (Зачем ты это делаешь, Джон? Зачем спешишь? Зачем так стремишься к скуке и обыденности, когда ты ни то, ни другое?) На это страшно смотреть. Они вообще хотя бы нравятся друг другу? Неловкость при их общении откровенно болезненна, как человек, который чувствует себя неловко при любом общении, я знаю о чём говорю. Он даже не может этого произнести, она давит на него, он кажется раздраженным, она отмахивается, нет, всё это неправильно (прекрати это, Джон, если ты не можешь выговорить это, не нужно этого делать!). Она смеётся над ним. Всё, хватит. Она не знает Джона Ватсона (и ты ей не достанешься). Я практически бегу обратно к столику, обеими руками сжимая наскоро украденную бутылку. Я обрываю его в последнюю минуту. Я вне себя. Ужасно. Его глаза останавливаются на мне (твои глаза), и в этом моменте нет ничего смешного. По его лицу я вижу, как земля уходит у него из-под ног, и сразу чувствую то же самое. Глупо, глупо, глупо. Я обещал себе не увлекаться. (Но ничего не могу поделать, Джон, не в твоём случае.) Я чувствую, как моё лицо смягчается, и возмущён этим (но хочу, чтобы ты это увидел, Джон, я хочу разделить этот момент с тобой). Он смотрит на неё. Убеждается, что она тоже меня видит. И я понимаю; он видит меня повсюду, и уже устал от этого, поэтому избегает смотреть на меня, даже когда слышит мой голос. Меня охватывает паника; результат оказался намного более сокрушительным, чем я рассчитывал. (Джон, прошу, улыбнись, не может быть, чтобы мне предназначался этот твой взгляд.) – Ну, если вкратце, не мертв. (Прошу, улыбнись. Мне необходимо, чтобы ты улыбнулся. Разве ты не видишь, как это смешно?) Нет, я ошибся, я всё понял неправильно, глупец, глупец. Это совсем не смешно. (Выражение твоего лица. Это совсем не смешно. Боже мой, прости, Джон, не надо так, Джон, пожалуйста, просто вернись и будь снова моим Джоном...) Она что-то бормочет параллельно со мной. Обращённые к нему бессвязные фразы. Призывает сохранять спокойствие, но на деле лишь распаляет его... Ярость? Отчаяние? Горе? (Ты должен быть счастлив, Джон. Посмотри на меня с радостью и скажи, что я гениален, мы же всегда так делаем, помнишь?) Возможно, чтобы он забыл? (Нет, это ты всегда делаешь. Ты хоть соображаешь, что натворил, шипит она мне, а я не понимаю, я не понимаю ничего. Глупец, какой я глупец, Джон. Ты всегда это знал, и всегда прощал меня, умоляю, прости меня снова.) Он бьет кулаком по столу, и моё лицо каменеет от боли. Два года, яростно шепчет он (мне ли не знать, Джон, как можешь ты быть таким твердолобым? Я продолжал говорить с тобой, даже когда ты отсутствовал по нескольку дней, знаешь, ещё ни к кому я так не привязывался за всю свою жизнь, неужели ты не понял, каким безысходным горем для меня стала разлука с тобой на два года? Мои мысли – это непрерывное письмо к тебе, которое ты никогда не прочтёшь, потому что я никогда не смогу позволить кому-то узнать, как глубоко это чувство, иначе ты снова можешь оказаться в заминированном жилете, а я – на краю обрыва). Скорбь. (Я позволил тебе скорбеть.) (Но я собирался вернуться, Джон, разве ты не видишь, что это хорошо?) – Как только ты мог сделать такое? (Чтобы спасти тебя.) Я не могу заставить себя это произнести. Насколько это серьёзно? Нет, нельзя так думать. Всё будет так, как всегда – как было всегда – он поорёт, а потом рассмеётся, и всё будет хорошо. Ну ладно, возможно, он сначала ударит меня, затем поорёт, и потом рассмеётся. (Давай просто пропустим два первых пункта, ок?) – Ты правда собираешься их оставить? (Джон, ты действительно здесь, я так рад тебя видеть, не сводил бы с тебя глаз...) Она не одобряет мою шутку. Ну, куда уж ей понять. Оx. И он тоже. Он разъяренно сгребает меня за грудки́, валит на пол, а мои ноги, которые и так едва меня держат, просто подчиняются (я подчинюсь всему, чтобы бы ты ни делал со мной, Джон, я безнадёжно твой, целиком и полностью). Боль сетью опоясывает мою спину при ударе об пол. Джон на мне всей своей тяжестью, в слепой ярости. (Чувствую тебя. Чувствую себя.)

***

Он думает, я сделал это потому, что мне всё равно. (Разве ты не видишь? Именно мои нелепые чувства нас до этого довели.) Кэб уезжает прочь, и становится темно, холодно и пусто. Кровоточит; нос разбит, нижняя губа рассечена, и рубашка на спине под пиджаком пропитана кровью. Внезапный импульс набить сообщение на мобильном. (Два года я держался подальше от тебя, чтобы спасти твою жизнь. Возможно, я не слишком сведущ в социальных условностях, но старых друзей так не встречают. ШХ) Глотаю гнев. У меня нет прав. Все права у него. Он сделал выбор. Он выбрал её. Конечно, выбором это не назовёшь. Она даёт ему романтику, эмоциональную поддержку, секс. Я даю ему приключения и сомнительную дружбу. Ведь одно другому не мешает? Может, она не так уж плоха, может она действительно убедит его зайти. (А может, она даже сможет убедить тебя переехать обратно?) (Нет, зачем это ей? Ты нужен ей для неё самой, разумеется.) Может, она сможет убедить его навещать меня и помогать в расследованиях, и мне бы этого хватило. (Нет, Джон, не хватило бы. Я не могу спать, если ты не находишься в одном доме со мной, я два года пытался и не вышло...) Нет, этого хватит. Так даже лучше; она даст ему то, чего я не могу и не хочу дать кому бы то ни было, и он будет счастлив и доволен, и не будет ворчать по поводу фрагментов трупа в ванне. (Разве что, на самом деле я этого хочу. Я скучаю по твоему ворчанию, я жить без него не могу, о боже, это уже откровенно нелепо.) Это невозможно, я не мог потерять его. Только не после этих лет одиночества, погонь, сражений и пыток, всё ради него. То, что я чувствую, лишено смысла. Два года я провёл без него. Ещё одна ночь не должна ничего значить, и его отъезд в кэбе с будущей невестой не должен ничего изменить. (Прекрати это. Джон.)

***

– Вот сукин сын! Лестрейд не бьёт меня, чтобы убедиться, что я из плоти и крови; он меня обнимает. Неуклюже, крепко обхватив одной рукой за шею. Утомительные выражения чувств, но по крайней мере они не будут стоить мне вскрывшихся ран на спине. Ха, так и знал, что без меня ему приходилось нелегко. Возможно, он даже считает меня кем-то вроде друга. Возможно, я и есть? Нет; он и есть мой друг. Это не значит, что я хочу, чтобы он обнимал меня или мне это очень нравится. (Почему ты этого не сделал?)

***

Я никогда не позволял ей вытирать пыль. Она и не делала этого. Даже когда я был мёртв. Исключительное постоянство. Теперь она пытается за это извиниться. – Не смешите меня, – говорю я ей. И сразу кашляю, надышавшись пылью. Она выглядит обеспокоенной, но я отмахиваюсь. Она не моя домработница. Она не изменилась. (В отличие от тебя; усы, новые морщины, печальные глаза.) Хоть кто-то имел совесть остаться прежним. (Никогда бы не подумал, что ты съедешь. Это ни разу не приходило мне в голову.) Знакомое присутствие миссис Хадсон действует успокаивающе. (Почему так сильно изменился только ты? Это нечестно.) (Я должен выяснить, как изменить тебя обратно.) Череп по-прежнему на каминной полке. В порыве тщетной надежды я проверяю свои прежние тайники, но конечно они пусты. Сегодня мне неоткуда ждать утешения. Когда я нахожу свою скрипку, то едва не плачу от благодарности. И что на меня нашло? Даже думать не хочу о том, что Майкрофт всё знал заранее. Но когда он успел стать таким чувствительным, что положил её сюда перед моим возвращением, понимая, как отчаянно она будет мне нужна. Учти, есть вероятность, что тебе не обрадуются. Ненавижу это. Ненавижу использовать скрипку в качестве замены кокаину; и то и другое даёт мне возможность чувствовать себя живым, но скрипка ещё и дарует привилегию ощущать себя реальным. А я не хочу. Я хочу исчезнуть. Нет смысла в моём пребывании здесь в эту ночь. Нет смысла в этом чувстве. Я готов на всё, чтобы это прошло, и чтобы больше не думать и не анализировать это, неизбежно останавливаясь на таких словах как разочарование, грусть, ревность. Или того хуже – отчаяние. (Давай представим, что я ещё не успел подумать о них, Джон. Представь, что ты этого не слышал.) (Ну, разумеется, ты не слышал. Ты знать не знаешь, и возможно, тебе даже всё равно.) Пусть это прекратится сейчас же. Я открываю футляр и провожу пальцами по дереву. Люблю этот запах, он такой же, как всегда. Моя скрипка ждала меня, и это единственная вещь в мире, любовь к которой я готов признать. Я не понимаю любви. Но когда речь о моей скрипке, я иногда думаю, что мне удаётся понять это чувство. Движения моих рук, пальцев, тела – облегчение. Как продолжение дыхания. Стараюсь сдерживаться, не поверять свои тайные чувства дереву. Играю самые сложные вещи, какие могу вспомнить, чтобы полностью занять голову музыкой. Мне удаётся. Всего пара минут уходит на то, чтобы мы слились в единое целое; тело, разум, скрипка, смычок. Закрываю глаза, даю себе волю. В каждом штрихе смычка – весь я, болезненно пытающийся выразить то, чего никогда не будет позволено увидеть окружающим. Я знаю, что Джон слышал это время от времени, знаю, что он просыпался, когда я играл по ночам, и слушал меня. (Осознавал ли ты, что именно слышишь? Знал ли, что это был я, беззащитный, уязвимый – ты понимаешь, что это именно то, какой я на самом деле?) Никто никогда не догадывался, я знаю. Все считают, что музыка для меня просто математика, как и всё остальное. Идеальная маскировка. Лёгкость уходит, музыка начинает причинять боль. Вкладываю в неё все свои страдания, и снова могу вздохнуть. Я вспоминаю, насколько это лучше, чем кокаин. Мне не следует так думать, потому что это опасно, чувства всегда приводили к опасным последствиям, но я ничего не могу поделать. Скрипка в моих руках – это то утешение, которое я никогда не позволял себе получить от реального человека (а разве ты пытался?). Она же даёт мне возможность, испытывая боль, чувствовать себя в безопасности. Пока что. Играю дальше, не останавливаясь, в надежде, что это будет как с рыданием, что чувство облегчения останется, когда я закончу. Не опускаю инструмент несколько часов подряд, пока музыка не превращается в нечто такое, чего я раньше не слышал. Произведение сочиняется само собой, законченное и точное с первого раза. Я играю его снова и снова. (Хочу, чтобы ты был здесь и слышал это. Хочу, чтобы ты увидел меня, меня настоящего. Я никогда бы тебе не позволил, но мне бы этого хотелось.) Входная дверь внизу открывается и закрывается; миссис Хадсон припозднилась. Играю ещё раз напоследок, мой смычок лёгок и стремителен и в самом конце, я играю последнюю ноту настолько pianissimo, что её едва слышно. Поднимаю смычок и замираю, закрыв глаза. Тишина. Покой. И снова напряжение, тяжесть и угроза, потому что я слышу шаги на лестнице. Как можно быстрее убираю скрипку обратно в футляр, готовясь к схватке, инстинкты, которые я развил за годы преследований, активируются мгновенно. Тут я узнаю́ шаги. (Джон.) Судя по освещению за окном, играл я немного дольше, чем мне казалось. Время приблизительно 3:15 утра. (Ты пришёл.) Дверь медленно открывается, и я сразу поворачиваюсь к ней лицом; я так и не удосужился переодеться, только сбросил пиджак, и теперь кровь, проступившая сквозь рубашку, должно быть, прекрасно видна. Джон появляется на пороге, я инстинктивно отступаю к окну. Я ещё не включал свет, и не могу как следует рассмотреть его. Вытягиваю руку влево, нащупывая выключатель красной лампы. (Ты совсем не спал этой ночью. Ты лежал рядом с ней, не двигаясь и не глядя в её сторону. Потом, отчаявшись уснуть, ты слонялся из угла в угол. А прежде чем взять кэб, побрился (почему ты это сделал? неужели бритьё успокаивает твои нервы? Ты остаешься загадкой). Усы пропали с его лица, ярость – тоже. Но только не грусть. (Джон.) У него влажные глаза. Он кажется разбитым. – Привет, – говорит он севшим голосом. – Подумал, ты, возможно, не спишь. – Здравствуй, Джон. – Веду себя сдержанно, опасаясь разозлить его. – Это было прекрасно, – говорит он. (Мне нравится, когда ты так говоришь.) Пытаюсь снова надеть броню, но зная, что он слышал последнюю вещь, чувствую себя полностью разоблачённым. Смотрю на него настороженно, он смотрит на меня. Я жду, и наконец, он усмехается (но ты по-прежнему не кажешься счастливым, пожалуйста, не смейся, если не счастлив). – В кэбе я готовился произнести целую речь, – говорит он, – но сейчас вижу, что ничего у меня не выйдет. Мы уж такие, какие есть, мы с тобой, да? – Пожалуй, Джон. Да. (Наверное, лучше согласиться.) – Слушай, Шерлок, – его голос дрожит, произнося мое имя, и он делает усилие, чтобы слова звучали твёрдо. – Я всё ещё зол на тебя. Ты меня слышишь? Я чертовски зол и не забуду об этом, не сейчас и, наверное, ещё не скоро. Может, никогда. Тебе придётся чёрти сколько всего мне объяснить. Но. Можем мы... Можем мы это пока отложить? Пока что. Можем мы... Мне нужно... – Он зажмуривается, тряхнув головой. – Не думай, что я забыл и простил. Но можем мы сейчас не об этом? Он снова открывает глаза, я откашливаюсь. – Конечно, Джон. (Я, кажется, не могу перестать повторять твоё имя.) – Я не хочу это делать сейчас, но если я что-то и понял за два прошедших года, это то, что не нужно ждать подходящего момента или чего-то вообще. Я... Я так жалел, что не сделал этого раньше... когда ты был ещё жив, хотя тогда я не знал. И я всё думал, что если бы ты был здесь, если бы ты оказался здесь, я бы сказал тебе, пусть мне будет неловко и страшно... (– Я изо всех сил стараюсь уследить за потоком его слов.) – И вот ты каким-то чудом оказываешься здесь, а всё, что я делаю – это бью тебя, и я очень хочу сделать это снова, Шерлок, но я лежал рядом с Мэри, и мне не спалось, и я всё думал, вот оно. Ведь вот оно. Если я собираюсь следовать себе, то или сейчас или никогда, чёрт возьми. Она в нашей постели думает, я в любой момент сделаю ей предложение, чёрт, да она, небось, считает, что мы уже помолвлены. Поэтому мне нужно сделать это сейчас. Позволь мне это сделать, Шерлок. Он пронзительно смотрит мне прямо в глаза, а я понятия не имею, о чём он говорит. Разрывает зрительный контакт, но продолжает сканировать моё тело, как будто ищет улики. Надеюсь, он не превратился в гения дедукции, пока меня не было. – Прости, – вздыхает он, – Но мне кажется, я говорю с призраком. Снова. – Он опять смотрит в глаза и нерешительно протягивает ко мне правую руку. – Можно? Бестолково смотрю на его руку, потом делаю несколько осторожных шагов навстречу и беру его за руку. (Ты холодный. Я тёплый.) Изучаю его лицо, пока он рассматривает наши ладони, соединённые в крепком рукопожатии, он поднимает другую руку, чтобы приложить два пальца к моему запястью. Подавляю стон (вспоминая последний раз, когда ты дотрагивался до меня там). Он делает неровный выдох, считая мой пульс, его плечи вздрагивают. (Ты тоже помнишь. Ты думал об этом каждый день, как и я. Точно как я.) – Джон, – имя слетает с моих губ, болезненно, беззвучно. Он не поднимает глаз, но отпускает мою ладонь и кладёт обе своих на мои предплечья, решительно проводит ладонями вверх и стискивает мои плечи, прежде чем заключить меня в объятия. Мои руки бесполезно свисают по бокам, а его сжимают на спине мою рубашку. Его грудь крепко прижата к моей, его плечи и шея мучительно напряжены. Я чувствую, как сильно бьётся его сердце, и как моё собственное стучит в него, будто барабан. Его подбородок лежит на моём плече, и он отрывисто дышит мне в ухо. Мне не приходит в голову тоже обнять его, пока он не отстраняется, отталкиваясь рукой от моей груди. Но он всё ещё рядом, его лицо так близко, что я почти ощущаю тепло его дыхания, и, глядя мне в глаза, он нащупывает моё сердце. Когда он находит его, я чувствую, как его пальцы впиваются в мою кожу. – Лучше? – спрашиваю я, в ночи мой голос становится глубоким и мягким. Он кивает, его взгляд опускается на мои губы. Он медленно поднимает другую руку так, как если бы приближался к дикому зверьку, боясь спугнуть. (Я испуган, Джон. Почему я испуган?) Пытаюсь дышать. (Я доверяю тебе, Джон. Ты ведь заставишь всё плохое исчезнуть? Ты – Джон. Мой Джон так делает.) Он слегка касается моей щеки и осторожно проводит пальцем под нижней губой. Я вздрагиваю и отступаю на шаг, его руки опадают. – Прости. До сих пор болит? – спрашивает он, не сводя глаз с моего рта. – Нет, – говорю я бесцветным голосом, хотя болит всё. Кожа пылает там, где он прикасался ко мне. Тело одновременно плавится и напряжено под воздействием десятков химических веществ, поступающих в мою кровь. Веществ, которые я не хочу называть. Проще, когда я сам выбираю вещества, которые употребляю. Теперь же я не могу это контролировать. Это нелепо, лишено смысла, моё тело не может контролировать мои мысли. Лучше это как-то остановить. (Джон, мой Джон, останови это. Я не могу этого вынести.) Он смотрит мне в глаза. – Мне нужно сказать тебе кое-что, Шерлок. Ладно? Я киваю (только исправь это, Джон). – Я знаю, обычно мы этого не делаем. Не говорим о таких вещах. Когда ты погиб, мой терапевт просила меня произнести то, что я не успел сказать тебе, но я не смог. Не смог произнести вслух то, чего ты никогда не услышишь. Я подумал тогда, что скажу это только тебе в лицо, и я пошёл на твою могилу, и попросил тебя об ещё одном чуде, я попросил тебя перестать быть мёртвым. – Я знаю. Я был там. Внимательно наблюдаю за ним, ожидая, что сказанное его разозлит. Однако на его лице появляется что-то вроде облегчения. – И ты жив, – произносит он едва слышно. – Поэтому я скажу это. Всего раз. Я скажу это всего раз, хочешь ты этого или нет, потому что это мой последний шанс, чёрт возьми, и я не упущу его снова. – Хорошо, – говорю я за неимением лучшего ответа. (Я забыл, как иногда трудно бывает тебя читать. Стоит мне подумать, что я тебя разгадал, ты говоришь такое, чего я никак не мог предвидеть. Ты – загадка, Джон Ватсон.) (Моя любимая загадка.) Мне уже лучше, ощущения от прикосновений Джона исчезли с моей кожи, звук его голоса успокаивает. Я прослеживаю взглядом линии его морщин, находя в этом странное утешение. Он делает дрожащий вздох, беспомощно глядя на меня. – Дело в том, – начинает он нетвёрдым голосом, – что я люблю тебя с тех пор, как ты излечил мою хромоту, взяв с собой в безумную погоню по Лондону. Что случилось на следующий день после нашей первой встречи. Я никого ещё так не любил. – Его голос падает почти до шёпота, и он прилагает видимые усилия, чтобы восстановить его. – И ты постоянно выводишь меня из себя, ты невыносимый и невозможный, и я люблю это, я люблю даже ругаться с тобой. И я не осознавал, что́ всё это значит, пока не потерял тебя, но правда в том, что я всегда видел тебя именно так. Нет нет нет нет… Всё неправильно. Всё вышло из-под контроля. Меня не было слишком долго, и всё изменилось… Понятия не имею, что написано на моём лице, но Джон продолжает. (Остановись.) – Иногда мне казалось, что ты в курсе, что ты заметил, как я смотрю на тебя, хотя я сам себе не позволял этого замечать, но потом я думал, что возможно это твоя слепая зона, что ты не понимаешь таких чувств. Возможно и к лучшему, что я их тоже не понимал. Я мог просто отпугнуть тебя этим – сейчас ты выглядишь довольно испуганным, по правде говоря. Но, думаю, едва ли это имеет значение, после того, как ты бросил меня первым, но ты не можешь запретить мне сказать тебе это, а если это разрушит нашу дружбу, так она вероятно, уже всё равно разрушена. В небольшой паузе я открываю рот, догадываясь, что сейчас настал мой черёд что-то ответить, но на беду, без подготовки ничего гениального в голову не приходит. Джон, не дав мне времени на раздумья, продолжает. Закрываю глаза (прошу, остановись, прошу). – Знаешь, иногда я был уверен, что ты тоже влюблён в меня. Ты наверное и сам не догадывался, но… ты же никогда раньше этого не чувствовал, так? Поэтому и не узнал бы. То, как ты вёл себя со мной, чем мы были друг для друга… Мы были ближе, чем иные пары за всю их жизнь, и ты флиртовал со мной, постоянно, не уверен, что ты сам об этом знал. Сейчас, разумеется, я подозреваю, что ошибался, ведь кто позволил бы тому, кого любит, два года оплакивать свою фальшивую смерть, но… но если ты вдруг… и если ты до сих пор… И с этого момента Джон начинает запинаться. Я едва узнаю этого человека, он никогда не говорит так много и вообще не говорит так. Слова идут нескончаемым потоком, словно, начав, он уже не может остановиться, не сводя с меня глаз – ярких и требовательных. – Мэри поддерживала меня. Она умная и весёлая, и мы хорошо проводим время. Это лучшие отношения, какие у меня были с женщиной, и я полагаю, этого достаточно, чтобы мы поженились. Потому что я знаю, что никогда никого не полюблю так, как тебя, Шерлок. Мне нет смысла ждать, что это случится снова, потому что этого не будет. Это был мой единственный шанс, и я все испортил, или так я думал, когда смотрел, как ты лишаешь себя жизни. Теперь я полагаю, что это ты все испортил. Но какая разница, на самом-то деле. Суть в том, что даже если я никогда не смогу тебя простить, ничего на свете я не хотел бы больше, чем провести остаток своей жизни с тобой. Я снова открываю рот и с облегчением чувствую, что мой голос вернулся ко мне. – Ты можешь, – говорю я ему. – Ты можешь переехать обратно. Мы можем раскрывать преступления вместе и… – Ты упускаешь главное, – перебивает он твёрдо. Его жёсткое лицо совсем не вяжется со следующими словами: – Я люблю тебя. Я хочу, чтобы мы вступили в брак. Я хочу целовать и касаться тебя. Я хочу состариться вместе с тобой. И если ты не можешь мне этого дать, я получу это от кого-то другого, как я уже решил. Я сделаю Мэри предложение, как положено, и оставлю всё позади. Боже, Элла была права: не думал, что будет так приятно произнести это вслух. – Он почти улыбается. – Если я тебе нужен, Шерлок, я твой. Я всегда был твоим. А если нет, тогда покончим с этим, оставим всё в прошлом и начнём двигаться вперед. Молчание. – Мне... не нравятся эти варианты. Джон спокойно наблюдает за мной. – Нет? Так чего же ты хочешь, Шерлок? – Я хочу... – Мой язык кажется чужим и неповоротливым. – Я хочу вернуться к тому, как было раньше. – Мы не можем. Мне очень жаль. Ты уничтожил всё это, прыгнув с крыши. Я никогда не смогу вернуться, Шерлок, и я не буду притворяться, что не люблю тебя. Даже ради тебя. Я не знаю, что сказать. (Ты бы знал, что сказать, но я же не могу сейчас спросить тебя, не правда ли? Конечно, это так не делается.) Я рассматриваю его настороженно, пытаясь решить, как сделать это мягче. Я не настолько податлив. (Но я должен, ради тебя, потому что я в безумном ужасе от мысли, что ты можешь исчезнуть. Это не вариант, Джон.) Смотрю чуть в сторону, открываю рот, приподнимаю брови в надежде, что это немного сгладит впечатление от того, что́ бы я сейчас ни сказал, но он узнаёт это лицо и поднимает руку, будто защищаясь. – Нет, не надо. Не говори ничего. – Он пытается скрыть свою боль (в самом деле, Джон, ты же должен был это предвидеть, я не погиб и не родился заново, я всё тот же высокофункциональный социопат, которого ты имел несчастье назвать своим другом). – Не твоя сфера, женат на работе, любовь – это химический дефект и опасный недостаток. Высокофункциональный социопат, вот что ты мне сейчас скажешь. Да, понимаю. – Снова безрадостная усмешка. – Нельзя сказать, что меня не предупреждали. Неназываемые вещества в моей крови поднимаются до опасных уровней и создают ощущение, будто меня разрывает пополам. Я смотрю на него беспомощно, борясь с непреодолимым желанием протянуть руку и хоть как-то стереть боль с его лица. Разумеется, я не могу этого сделать, это нелогичная, глупая мысль, и я ей не поддамся. Почему люди так настойчиво следуют этим иррациональным импульсам, зачем ввязываются в любовные перепетии, которые неизменно кончаются страданием, написанным на их лицах? Я хотел бы посмеяться над этим, но не могу, потому что Джон стоит передо мной, разбитый на миллион осколков. – Джон, – бессильно говорю я (для меня это что-то большее, чем просто имя, Джон, что означает твоё имя? Кто ты и почему ты так действуешь на меня?). Джон качает головой. – Ладно, Шерлок, всё в порядке. Мне следовало знать. Я и знал. Но, понимаешь, горе странно влияет на воспоминания. Я всегда помнил. Это то, что есть и было всегда. Не бери в голову. Он делает движение в сторону двери. – Джон, – повторяю я в отчаянии. Я почти не узнаю́ себя и ненавижу это чувство. – Мне нужно обратно домой, – говорит он, отворачиваясь. (Я чувствую себя ещё хуже, если не вижу твоего лица.) – Когда ты вернёшься? – Мой вопрос звучит совсем глупо. Он вздыхает, не оглядываясь. – Не знаю. Перемирие закончилось. Возможно, мне придется ударить тебя, если я увижу тебя снова. Если. (Джон.) Он выходит и тихо закрывает за собой дверь. (Джон.)