Завтрашняя песнь

Я не сплю. Возможно, я больше никогда не смогу уснуть. Мне хочется смеяться. Мне хочется язвить. Мне хочется с головой уйти в работу и быть благодарным за простое существование, гарантирующее отсутствие эмоций. (Но это вряд ли можно назвать отсутствием эмоций, не так ли, Джон? Видел бы ты сейчас меня изнутри.) Стараюсь не называть тех чувств, что волнами охватывают меня. Но когда все они сходятся на одном, его сложно игнорировать. И нельзя сказать, что оно мне незнакомо. Ненависть к себе. Я запутался. (И тебя запутал.) Я потерпел неудачу в том, за что боролся всю свою жизнь. И даже не заметил этого (мне и в голову не приходило, насколько зависим от тебя я стал). Мне бы следовало радоваться тому, что я устранил повреждения. Но боюсь, уже слишком поздно. (Я боюсь, что уже не смогу жить без тебя... глупец, глупец.) Должно быть, в какой-то момент я потерял бдительность. Как я мог это допустить? И он что-то увидел (неужели я флиртовал с тобой?), и это дало ему надежду, а теперь я меряю шагами гостиную в пять утра, получив очередное неопровержимое доказательство; проклятое доказательство того, насколько опасна близость. (Но как же мне быть? Как держать от тебя дистанцию, чтобы ты не ждал от меня слишком многого, и при этом оставаться настолько хорошим другом, чтобы ты не ушёл?) Может, мне просто не стоит заводить друзей. Я думал – надеялся – вполне достаточно не иметь любовников, но, очевидно, я ошибался. Как он мог подумать, что отношения со мной будут хорошей идеей? Я – тот человек, что бросает свою жизнь на два года, а затем возвращается и ожидает найти её точно такой же, как оставил. А в реальности находит лишь осколки. (Я фактически приравниваю тебя к своей жизни. С каких пор я это делаю?) Теперь он это знает. Он больше не совершит ошибку, поверив, что я способен на чувства. Это хорошо, это... хорошо. Но он сказал, если. Любовь. Брак. Поцелуи. Прикосновения. Состариться вместе. Он правда всё это говорил? Он же знает, что всё это не для меня, он же меня знает. Мне хочется смеяться. Мне хочется язвить. И у меня нет даже одной сигареты.

***

(Карты Лондона. Мы ждем, пока они сделают свой ход.) (Человек садится в вагон поезда, на следующей станции он пуст. Обожаю такие головоломки, куда он подевался, Джон? Думай.) (О! Не хватает одного вагона, конечно, Джон.) (Мы должны пойти туда.) Я надеялся, это дело увлечёт меня настолько, что я не замечу его отсутствия. Мне следовало догадаться, что произойдёт прямо противоположное. (Ты не знал, что ты всегда со мной на расследованиях, даже столько времени спустя? Нет, конечно. Ты считаешь, что я социопат.) (Что хорошо, ведь так и есть.) (Вагон – это бомба. Глупая выходка, украшенная бесполезными лампочками. Ты бы почувствовал себя живым, окажись ты здесь. Не представляю, что Мэри даёт тебе возможность чувствовать себя так же.) (Втайне надеюсь, что на ней нет выключателя. Тогда всё закончится, и тебе больше не придется меня бить. Ты снова сможешь в мире и согласии оплакивать меня.) (Прости меня, Джон.) (Эх, ну ладно. Выключатель всегда есть.) Дома меня встречает посетитель. Очевидно, благодарность Великобритании за мою помощь не включает в себя избавление от присутствия моего брата. Ненавижу, когда он приходит на Бейкер-стрит, вторгаясь ко мне там, где мне некуда отступать. Не удостоив его взглядом, вхожу в комнату и сразу направляюсь к скрипичному футляру. – Это место не для тебя, – огрызаюсь я и падаю в своё кресло, держа скрипку перед собой, как щит. – О, разумеется, – говорит Майкрофт с наигранной улыбкой. – Это кресло дражайшего доктора Ватсона. Прости меня за вторжение. – Он не предпринимает даже попытки подняться. (Ненавижу его рот, произносящий твоё имя.) – Однако, – продолжает он, – у меня сложилось впечатление, что Джон не помогал тебе с этим делом. Могу ли я считать, что был прав? Чёртов Майкрофт знает всё, загоняет меня в угол – так, что мне нечего сказать. Я начинаю пощипывать струны, пристально глядя на него. – Чего ты хочешь? – Я хочу выразить благодарность от имени Лондона. Было бы бестактно игнорировать тебя после того, как твои усилия предотвратили такой крупный террористический акт. – На будущее, Майкрофт, самое тактичное, что можно сделать – это оставить меня в покое. – Именно поэтому твой доктор к тебе не присоединился? Как он смеет насмехаться надо мной за это? Единственный, кто здесь глупее него – это, конечно, я, потому что был слишком неравнодушен и допустил, чтобы это заметили. – Честно говоря, я не был полностью уверен в правильности конкретно этого заключения, – продолжает Майкрофт. – Казалось, он всегда был так... привязан к тебе. Я понимаю, что эти два года истощили его терпение, но я предполагал, что, как только ты объяснил ему всё, он нашел в себе силы простить тебя. – Мне не представилось случая, – бормочу я. Майкрофт вскидывает брови в притворном удивлении. – Так он не знает, почему ты его покинул? Не знает, почему ты держал его в неведении? Шерлок, ты просто обязан сказать ему это. – Не валяй дурака, – бросаю я. – Ты знал, зачем он зарезервировал столик в The Landmark, смог бы я нормально поговорить с ним в такой ситуации? – Да, думаю, время ты выбрал действительно неудачно, – говорит Майкрофт, не смущаясь тем фактом, что мог бы предотвратить подобную катастрофу. – Однако, я предположил, что ты рассказал ему, когда он посетил тебя в три часа на следующее утро. Старательно избегаю его взгляда. – Тогда мне тоже не удалось это сделать. – Пощипываю струны. Краем глаза вижу, как он склоняет голову, и мысленно даю себе пинка за то, что вовремя не заткнулся. Он уже заинтригован, и вычислить весь мой разговор с Джоном для него будет делом нескольких секунд. Не поднимая глаз, чтобы не стать свидетелем его озарения, слышу его глубокий вздох. – О, – задумчиво произносит он. – Да, он меня удивил, отдаю ему должное. Не ожидал, что он действительно решится на это. Стискиваю зубы (он не посмеет оскорблять тебя.) – Я так понимаю, ты поступил правильно? – Непринуждённо говорит он, но его тон меня не обманет. – Ты бы гордился. – Мой голос охрип от отчаяния. – Я предупреждал тебя с самого начала. Ты позволил ему увлечься, а это всегда кончается разбитым сердцем. Неравнодушие – не преимущество, Шерлок. – Не волнуйся, я больше не допущу этой ошибки. – Что же. Если ты уверен в своём выборе, то я уверен, что это к лучшему. Возможно, с этого момента всё будет проще. Если я уверен? Я поднимаю глаза и встречаюсь с его безразличным взглядом. Это, на самом деле, не выбор. Я – Шерлок Холмс, мне не нужно раздумывать или взвешивать варианты. Есть только один путь, и он предопределён, как закат или восход. Майкрофт знает это. Он сам меня этому научил. – Да, – говорю я, на вкус ощущая горечь этого слова. (Я не хочу проще, я хочу тебя.) (То есть, нет. Я не хочу тебя, я просто...) (Я хочу своего блоггера. Своего доктора. Друга.) Майкрофт всегда всё знает. Пожалуйста, пусть он не ошибётся на этот раз. Пусть всё будет проще. (Моя жизнь будет проще без тебя. Так я и сделаю.)

***

Скука. Скука. И смутное чувство беспокойства. Всё в порядке, однако Вселенная немного наклонилась, и всё не так. (221b как застывшая паника без тебя.) Воздух слишком неподвижен, я не могу как следует вздохнуть. От тишины я становлюсь беспокойным и раздраженным. Раньше я любил тишину. Ничего не мешает мне думать. Думать всегда было для меня как дышать, потому что просто дышать – невыносимо скучно. Теперь я склонен заявить, что думать скучно, и в ужасе от того, кем я стал. Если я даже думать больше не хочу, что тогда? Что, чёрт возьми, мне нужно? (Хуже всего то, что я знаю. Я хочу, чтобы ты был здесь. Я хочу, чтобы ты был здесь навсегда. C моей стороны неправильно хотеть этого? Почему я не могу иметь это без обязательств, без того, чтобы понимать людей и подстраиваться под их нужды? Почему ты просто не можешь вернуться, и мы бы стали теми, кем были всегда?) (Наверное потому, что мы никогда такими не были. Я всё не так понял. Глупец, глупец.) Никогда больше. Я буду один, и всё будет хорошо, и я научусь дышать опустевшим воздухом 221b. (Если бы я заметил намёки, если бы понял, как крепко мы связаны, смог бы я уйти? В какой момент у меня не стало выбора?) (И это я тоже знаю. В тот момент, когда ты застрелил таксиста ради меня.) Это нелепо. Мы по-прежнему можем оставаться друзьями. Он придёт, он всегда приходит. Ему не хватало меня, мы вдвоём против целого мира... Как будто в этом всё дело. Я знаю, ему не хватало меня. Любовь брак поцелуи прикосновения состариться вместе. Но до того, как я ушёл, он мог делать вид, что это не так. Всё было прекрасно. Я мог дышать. Квартиру наполняли аромат чая и стук клавиатуры, и смех, и Джон. Это то, что нам надо сделать.

***

Лестрейд заваливает меня работой. В моё отсутствие дела у них шли, как и ожидалось, не лучшим образом, и теперь я был им нужен, чтобы восполнить пробелы. Невероятно предсказуемо и скучно, по большей части. Но я всё равно соглашаюсь и посылаю сообщение Джону. Без ответа. Пишу снова. Четыре сообщения подряд с перерывом в десять минут. Ответа нет. В следующем усугубляю ощущение опасности. Пытаюсь шутить. Говорю, что мне нужен его опыт в той области, где мои знания слегка поверхностны – надо будет взять у Молли ещё глазных яблок, чтобы поэкспериментировать и прояснить оставшиеся вопросы – но он по-прежнему игнорирует меня. Проходят дни. Я продолжаю слать ему сообщения. Мне уже неважно, есть ли у меня дело в качестве предлога. Стою у окна. Пальцы дрожат на телефоне, ледяные и скользкие. Во мне бушуют химические вещества, ни одно из которых, к сожалению, я не употребил добровольно. Я по-прежнему отказываюсь их называть. Пусть они только исчезнут, чтобы я мог думать, я не могу думать, я не уверен, готов ли я это сделать. Тебя не хватает. ШХ Что-то не так. Я уже знаю это. У меня возникает то же чувство, что на светских мероприятиях, когда я начинаю выбалтывать свои дедукции, хотя ощущаю, что это неуместно, но не осознаю, почему. (Ты называешь меня гением, Джон. Как мало ты знаешь. Донован называет меня уродом, что гораздо больше похоже на правду.) Гудит телефон. Я должен обрадоваться, но меня охватывает паника. Что-то не так. С комом в горле и воспаленными глазами я открываю сообщение. Мы больше не друзья, Шерлок. Не пиши мне больше.

***

Сижу, уставившись в микроскоп. В лаборатории тихо, эта тишина чуть более терпимая, чем в 221b. Решительно фокусирую всё своё внимание и все возможности мозга на загадке перед моими глазами. Это ни на минуту не даёт мне забыть о поселившемся внутри холоде, но иногда я могу хотя бы притвориться, что это не так. Дверь открывается. – О, привет! – говорит Молли. Я молчу. Дверь позади неё захлопывается, она остаётся на месте и целую минуту наблюдает за мной. Затем начинает рассеянно бродить по лаборатории. Терплю это пять минут, потом вздыхаю и поднимаю взгляд. – Что? – Прости. – Она испуганно смотрит на меня. – Ты хочешь мне что-то сказать. Она кусает губу. – Но ты не уверена, стоит ли тебе это делать, – добавляю я. – Что бы то ни было, выкладывай. Я не могу работать, когда ты так громко думаешь. Несколько мгновений она молча изучает меня взглядом. – Я тут столкнулась с Джоном. (Твое имя пронзает меня электрошоком. Достаточно, чтобы убить, тем не менее, я по-прежнему здесь и вынужден пройти через это.) – Как он? – Ничего не могу с собой поделать. – Он... кажется, он в порядке. Он хочет, чтобы все так думали. – Лицо Молли серьёзно, лишено обычной живости, и я вижу, как тщательно она подбирает слова. – Он помолвлен, как ты наверняка знаешь. И Мэри, кажется, хороший человек. Но я помню, как выглядит Джон, когда счастлив, и это не то. Его глаза... они грустные. (Где-то там, в моем городе, ты ходишь, дышишь, сталкиваешься с людьми. Люди могут встретить тебя, увидеть тебя, ты из плоти и крови, и тебя можно осязать, но никто из этих людей не понимает тебя.) – Он скучает по тебе. Чувствую, как моё лицо сразу же напрягается. – Он сам сказал? – Это и так видно. Он всё ещё оплакивает тебя, будто мёртвого. – Он говорил обо мне? – Чёрт возьми, откуда взялся этот детский вопрос? Молли качает головой. – Я не рискнула заговорить с ним о тебе. Шерлок, а ты с ним говорил? Опускаю глаза. – Нет, – Коротко бросаю я. – Почему? Я знаю, ему будет трудно свыкнуться с этим, но как только ты объяснишь... – Я не объяснял. – Что? Но Шерлок, он, должно быть, думает, что ты сделал это потому что лишён сострадания! Ты должен... – Он не хочет ничего слышать, – перебиваю я её. – Он сказал, чтобы я больше не пытался связаться с ним. Он выразился предельно точно. – Но это убивает его, – в отчаянии говорит Молли. – Ему необходимо узнать. Ещё раз поднимаю на неё взгляд, прежде чем вернуться к микроскопу. Смотрю в него, ничего не видя. – Ты должен попробовать снова, – говорит Молли, игнорируя мою попытку отгородиться от неё. – Ради него и ради себя самого. Ты скучаешь по нему. Ты сделал всё это ради него. – Это пройдёт, – хрипло отвечаю я. – Нет, Шерлок, – она переходит на шёпот. – То, что я чувствовала к тебе, такое со временем проходит. Но любовь, которую испытываешь ты к Джону, останется с тобой навсегда. Любовь. Что-то обжигает мои глаза. Брак поцелуи прикосновения состариться вместе. – Я не... – пытаюсь возразить, но Молли, зная, что это произойдет, сразу меня перебивает. – А вот и да. – Я – высокофункциональный... – А вот и нет. Я видела тебя после того, как ты прыгнул. Я знаю, что это не так. Смотрю в микроскоп. Я всегда так хорошо умел абстрагироваться от людей, почему же у меня совершенно не получается игнорировать её и почему она высказывает мне всё это? Полагаю, так поступают хорошие друзья: они понимают тебя, они не дают тебе укрыться в самых тёмных уголках твоего разума, они неустанно спасают тебя от тебя самого. Молли – хороший друг. Пора мне завязывать со всей этой дружбой.

***

Надев пальто и завязывая на ходу шарф, сбегаю вниз по лестнице. Собираюсь открыть дверь, но замираю. Внизу на коврике лежит конверт кремового цвета. Он слишком маленький, чтобы преградить мне путь, но я останавливаюсь. Наклоняюсь и осторожно поднимаю его, словно внутри может быть бомба. (Я почти уверен, что это так, в некотором смысле.) Адресовано Марте Хадсон, но я открываю его и вытаскиваю плотную карточку. Д-р Джон Хэмиш Ватсон и мисс Мэри Элизабет Морстан просят оказать им честь Вашим присутствием на их бракосочетании.. Они смотрят на меня с фотографии, улыбаясь только ртами. Её глаза насмешливы, его – печальны. (Ты ненавидишь своё второе имя.) Любовь. Брак. Поцелуи. Прикосновения. Состариться вместе. Позади меня открывается дверь миссис Хадсон. Я потерял счёт минутам, пока стою здесь, позволяя Мэри насмехаться, а Джону – скорбеть. – О, Шерлок! – радостно приветствует меня миссис Хадсон, но потом замечает мою застывшую позу. В её голосе появляется беспокойство. – Что случилось? Я не отвечаю, не смея даже пошевелиться (твоё лицо, это твоё лицо). Она подходит ближе и замечает карточку в моей руке. – О, – говорит она снова. – Ты уже получил. А я своего ещё жду. – Нет, – отвечаю я, очнувшись. – Это ваше. Отдаю ей конверт. Когда она берет его в руки, я избегаю её взгляда. – Уверена, что твоё придёт завтра, – говорит она. – Не думаю. Тишина. На Бейкер-стрит стало так тихо. – Собираешься уходить? – спрашивает она, глядя на моё пальто. – Да, – отвечаю я, и это больше похоже на вопрос, потому что сейчас даже под страхом смерти не вспомнил бы, куда шёл. – Не заглянешь пока на чашечку чая? Заходи, милый, мы же так давно не виделись. Наконец встречаю её взгляд. Сочувствие. Жалость даже. Мой мозг работает слишком медленно (Джон Хэмиш Ватсон, как тебе удалось вывести из строя мой мозг?). Я не сопротивляюсь, когда она ведёт меня в свою квартиру, придерживая за локоть. Молча наблюдаю, как она заваривает чай и достаёт печенье; пальто не снимаю, с ним я чувствую себя в безопасности. Как и с миссис Хадсон вообще-то. Она садится и ставит передо мной чашку, потом отпивает из своей. Молчание затягивается, но оно вполне приятно. – Вы совсем не поддерживаете связь? – спрашивает она наконец. – Он не поддерживает. Она вздыхает. – Наверное он понимает, как это тяжко для тебя. – Что вы имеете в виду? Она спрятала конверт с приглашением под кипу журналов, но мне кажется, я всё равно вижу его там краем глаза, будто он прожигает даже всю эту толщу бумаги, покрывающей его. – Видеть, что он женится. Учитывая вашу историю и вообще. Я фыркаю, по-прежнему не глядя на неё. – У него были подружки и раньше, он всех их провёл через эту квартиру бесконечной утомительной чередой. Вот наша история. – Знаю, милый, – снова вздыхает она. – Это не первый раз, когда тебе приходится видеть его с кем-то другим. Но ведь брак – совсем другое дело, не так ли? Делаю осторожный глоток из своей чашки. – Мы никогда не были парой. Удивление, которое она прямо-таки излучает, заставляет меня поднять глаза. Застыв с чашкой в руке, она рассматривает меня, приподняв брови. – Что? – спрашиваю я. – Ты ни разу не отрицал этого раньше. – Ну, – говорю я, беспокойно поглаживая пальцами фарфор. – Он делал это за нас обоих. Миссис Хадсон кивает. – Он всегда очень стеснялся этого. Я думала, он просто не хочет, чтобы люди знали, что он бисексуал. – Полагаю, вы правы, – пожимаю я плечами. – О. – Она наконец ставит свою чашку обратно. – Значит, между вами что-то было? – Нет. Да. Нет. Она замолкает на мгновение. – Он никогда не признавался тебе в своих чувствах, так? – Не сразу, нет, – отвечаю я после колебаний. Она наблюдает за мной внимательными добрыми глазами, и я стараюсь не смотреть на неё. Тем не менее, её вывод удивительно точен. – О, Шерлок, милый. Ты отказал ему, неужели? Коротко поднимаю на неё взгляд и снова опускаю. – Да. – Чего ради ты это сделал? – Я не вступаю в такие отношения, миссис Хадсон. – Почему? – Все чувства мне отвратительны, – я раздраженно вспыхиваю. – Да ладно, милый. Меня ты этой чепухой не обманешь. Бросаю на неё взгляд. Миссис Хадсон редко проявляет подобную твёрдость, но я всегда знал, что она в ней есть. Люди ошибаются, принимая её за кроткую, безобидную пожилую даму, это как нельзя более далеко от истины. Волна тепла, разливающаяся у меня в груди, подтверждает, что то, что я сказал ей о чувствах – действительно чепуха. Я восхищаюсь миссис Хадсон. В тот день мысль о Джоне под прицелом снайпера приводила меня в ужас, но даже если бы снайпер был только один и угрожал этой женщине, я бы прыгнул ради неё. Это очень опасно. Но я ничего не могу поделать. Она умеет найти подход, и похоже она подобрала ко мне ключ. (Как и ты.) – Ладно. Я решил не вступать в такие отношения. Просто они слишком непредсказуемы, слишком уязвимы и слишком требовательны. Они представляют серьёзную угрозу для работы – того, что мне важно. Я не могу допустить, чтобы какие-то неуправляемые химические вещества отвлекали меня и брали под контроль моё тело, когда мне нужно думать. Моё тело неважно, оно бесполезно, это транспорт для того, что действительно имеет значение. Я не желаю потакать его прихотям ради сиюминутного удовольствия. Миссис Хадсон удивлённо вскидывает брови. – Ты наркоман и курильщик, ты лепишь на руку по три никотиновых пластыря сразу. Разве этими веществами ты не ублажаешь своё тело, потакая его прихотям? – Она перефразирует меня с шутливым блеском в глазах. – Это здесь совершенно не при чём, – хмуро отвечаю я. – Они предсказуемы, они последовательны, они помогают мне думать. Из всего, что я делаю, только это имеет какую-то ценность и значение. Блеск в её глазах исчезает, и она вдруг становится грустной. – Ты на самом деле так о себе думаешь? – Это неоспоримый факт. Моя работа – единственная область, в которой я приношу пользу, поэтому я решил быть один. Я не способен удовлетворить эмоциональные потребности другого человека. Я грубый и чёрствый, и знаю людские секреты, а это никому не по вкусу. – Но Джон видит глубже, Шерлок. – Я надеялся, что она этого не скажет. – У тебя ведь доброе сердце, я всегда это знала, и я была так рада, что ты встретил того, кто тоже это понял. Почему ты оттолкнул его? Опускаю глаза. Настал тот момент, когда мне лучше уйти. – Иметь друзей слишком опасно, – тихо говорю я. – Всякий вовлечённый в такие отношения недопустимо уязвим. Моя дружба чуть не стоила Джону, Лестрейду и вам жизни – при том, Джону неоднократно – а мне она обошлась в два года. И... – Мне не стоит продолжать, но ничего не могу поделать. Может, она что-то подсыпала в чай; невозможно, чтобы обычный человек на меня так действовал. – И я больше не могу думать, если рядом нет Джона, – вырывается у меня. – Раньше я прекрасно обходился один, но сейчас эта ненавистная тишина мешает мне работать. Вот что бывает, если позволить чувствам одержать верх, и я не рискну допустить этого снова. Я вздрагиваю, когда она касается моей руки. – Это уже случилось, Шерлок, – говорит она мягко. – Я понимаю, как это пугает тебя, но я не могу спокойно смотреть на то, как ты замыкаешься, даже не понимая, что то, что ты чувствуешь сейчас – это разбитое сердце. Я издаю звук, который должен изобразить насмешку и пренебрежение, но получается больше похожим на всхлип. – Наверное, ты ни к кому раньше такого не испытывал, и наверное, тебе слишком страшно это признать. Но ты очень сильно влюблён в Джона, Шерлок. – Это не так. (Почему мой голос звучит так странно, Джон? Это твоя вина, что я вдруг снова говорю, как ребёнок.) – Нет? – Она убирает руку и делает глоток чая. – А какое чувство ты к нему испытываешь? – Он мой друг. – Я тоже твой друг. Но ты же не хочешь, чтобы я повсюду следовала за тобой, так ведь? Она действительно права. Я чувствую удивительную нежность по отношению к ней, но не смог бы терпеть её круглосуточного присутствия в моей квартире, меня бы не стимулировала её компания на местах преступлений, даже если бы она обладала какими-то полезными навыками, и мне бы не хотелось запоминать всё, что с ней связано, как я делаю это с Джоном (и, кстати, я пока не закончил, мне нужно ещё так много узнать о тебе). – Итак, – продолжает она, – что же особенного в Джоне? – Он удивительный. Он противоречивый; парадокс, который я не могу понять, загадка, которую мне ещё предстоит решить. Солдат и врач, сила и доброта. Он ускользает от меня сквозь пальцы: как только я думаю, что всё понял, он делает что-то совершенно непредсказуемое, и я вынужден пересматривать прежние данные. Это обескураживает и стимулирует одновременно. Я никогда не встречал более интересного человека. Я изучал его поведение ежедневно с тех пор, как он переехал ко мне, и пока мне не пришлось уйти, и мне всё ещё не наскучило. Несмотря на это, я могу предсказать его реакцию только в семидесяти процентах случаев. – Я хмурюсь. – Теперь, наверное, даже меньше. Это завораживает меня. Я искал загадку, которая занимала бы меня всю мою жизнь, и нашёл её в Джоне Ватсоне. – Но почему именно Джон? – спрашивает миссис Хадсон. – Что значит, почему Джон? – Глупый вопрос. – Потому что он Джон. – И он очень симпатичный, – соглашается она. – Добрый и искренний человек. Вежлив и весьма обычно... привлекателен. – В Джоне нет ничего обычного, – уточняю я снисходительно. – Каждый человек – загадка, – заявляет миссис Хадсон, вызывая мою усмешку. – Я знаю, что ты так не думаешь, ты этого не видишь, потому что другие тебя не интересуют. Ты видишь всё это только в Джоне. Это и значит быть влюблённым, милый. – Я не влюблён в Джона. Я женат на своей работе, и будь у меня какие-то чувства, напоминающие любовь, их бы вызывала загадка, а не он сам или любой другой человек. – Ты так говоришь, – отвечает она, задумчиво на меня глядя. – Но мне кажется, это не вся правда. Позволь задать ещё один вопрос. Он тебя физически привлекает? – Моё тело не имеет значения... – начинаю я с внезапным возмущением, но она перебивает. – Что ты испытываешь, когда он к тебе прикасается? – Это неважно... – Тебе это приятно? (Касания наших коленей вечерами на диване перед телевизором. Твоя ладонь у меня на плече, когда ты проходишь мимо на кухне. Твоя рука на моей талии, когда ты спасаешь меня из-под обстрела.) – Да. – Ты хотел бы, чтобы он делал это чаще? – Его прикосновения успокаивают меня. Он – врач, это естественно. Это забавляет её. – А что ты чувствуешь, когда видишь его? Радость? Тепло? – Да. – Ты считаешь его красивым? – Конечно, да. Он же солдат. – Так тебе нравятся военные? – Ну, да. – Я чувствую, что слегка краснею, чёрт возьми. – А кому они не нравятся? Они мужественные и сильные, и носят униформу. Все военные в целом и Джон в частности имеют особую выправку; то, как он расправляет плечи и поднимает подбородок... захватывающе. – Хм-м. – Миссис Хадсон молча отпивает чай, а я почему-то смущаюсь. Она ставит чашку на стол и смотрит мне в глаза неожиданно серьёзно. – А как ты себя чувствуешь, когда его нет? – спрашивает она. У меня возникает желание вскочить со стула и бежать обратно в свою квартиру. Но потом я вспоминаю про удушливую тишину в ней, и не могу заставить себя это сделать. – Отвратительно, – отвечаю ей тихо. – Совершенно отвратительно. Всё пусто, серо и тихо, и я не могу думать, если он не разговаривает со мной и не смеётся, такой тёплый и мягкий. Я больше не узнаю самого себя. Кто этот незнакомец, что сидит здесь, пьёт чай и разговаривает о чувствах со свой пожилой хозяйкой? Стыдно. (Что ты со мной сделал?) – Он женится, – говорит она мягко, и я ненавижу её за это напоминание. – Ты рад за него? – Нет. Она его не заслуживает. Опускаю взгляд. Она накрывает мою руку своей, слегка сжимает, и к моему удивлению, перед глазами всё начинает расплываться. – Просто я хорошо его знаю, – оправдываюсь я. – Я знаю, что для него лучше. Он же мой Джон. – Когда ты произносишь его имя, это кажется чем-то бо́льшим, чем просто имя. Ты вкладываешь в это слово особый смысл, неведомый остальным людям. Это любовь, милый. Как она это заметила? Откашливаюсь и отодвигаю стул; лучше уж заточение в тишине наверху, чем... чем это. – Понятия не имею, – бросаю я и спасаюсь бегством.