Завтрашняя песнь

Дверь за мной захлопывается, я вдыхаю влажный весенний воздух. Протягиваю руку и опираюсь о жёлтую каменную стену, прислоняюсь к ней на мгновение, опустив голову и закрыв глаза. Вздрагиваю, пытаюсь прийти в себя, поднимаю голову. Чёрный бесшумный автомобиль с затемнёнными стёклами. Я слишком обессилен, чтобы возмущаться. Молча открываю дверь и сажусь на заднее сиденье. Антея не поднимает взгляда от телефона, и машина отчаливает. Покидая квартал, мы проезжаем мимо Мэри, спешащей в свою квартиру – их квартиру. Она не видит меня через тонированные стёкла. В её мире меня не существует. Меня никогда здесь не было, я никогда не целовал её жениха, чьи пальцы страстно впивались мне в кожу. В её мире ей не о чем беспокоиться, предположительно самый счастливый день в её жизни наступит послезавтра. Она никогда не вспомнит о Шерлоке Холмсе, бывшем друге её жениха, который сыграл с ним злую шутку и был навсегда вычеркнут из его жизни. Однако, в моём мире, она внезапно заполоняет весь мой разум. (Ты целуешь её так же?) Она – причина, главная причина, по которой я навсегда потерял свою единственную любовь. Нелепая мысль. Конечно, это неправда. Причина, по которой он выбрал её, в том, что я сам всё испортил. (Ты сказал, той ночью сказал, что предпочёл бы меня.) Это не потому, что он любит её больше, чем меня (да?). (Ты не можешь так её целовать. Тот поцелуй был только для меня. Да?) Это уже неважно, потому что он выбрал её. Послезавтра он поцелует её перед всеми, он будет целовать её каждый день до конца жизни, а нашего поцелуя словно и не было. (Но он был. Только это имеет значение. Ты не можешь забрать это у меня.) Держась за стену, преодолеваю семнадцать ступеней. Не потрудившись снять пальто, падаю на диван. Лёжа на спине, закрываю глаза, складываю ладони под подбородком, чтобы почувствовать себя немного привычнее. – Значит, всё прошло не так, как ты надеялся, – раздаётся голос Майкрофта, стоящего у окна. – Я ни на что не надеялся. – Нет. Надеялся. Пытаюсь сохранять бесстрастное лицо, не рассыпаться на части: – Ну давай. Скажи "я же говорил”. – Не в этот раз. – А что на этот раз? – Бросаю на него взгляд: стоит у моего стола и серьёзно смотрит на меня. Я снова закрываю глаза. – Ты же всегда мне это твердил. Не увлекайся, Шерлок. Неравнодушие – не преимущество. Тебе не кажется, что я и без тебя это знаю? – Я надеялся, что всё обернется по-другому. – Ну прости, что не могу быть более похожим на тебя. – Я не это имел в виду, дорогой братец. Ты старался быть похожим на меня, и теперь я знаю, что ты не можешь. И ещё я знаю, что ты не должен. – Снова недоверчиво гляжу на него. Он отвернулся к окну, всей спиной выражая сожаление. – Иногда, Шерлок... я завидую тебе. – Что? – я едва не подскакиваю, но вместо этого только хмурюсь, глядя на его понурую спину. – Это провал. Тут нечему завидовать. – У меня ужасное подозрение, Шерлок, что на самом деле сила вовсе не в том, чтобы уметь отключать свои чувства. Возможно, любовь – это величайшее преимущество, когда она есть. – Ну, мы с тобой об этом никогда не узнаем. – Я точно не узнаю. Но ты не торопись ставить на себе крест. Ты не такой, как я, Шерлок. И лучше бы ты никогда не хотел таким стать. Снова закрываю глаза, перестаю хмуриться: – Оставь меня в покое, Майкрофт. – Разумеется. – Он разворачивается и идёт к двери, останавливаясь перед ней. – И ещё одно... – Ты усилил за мной наблюдение. – Как только ты купишь дозу, мне станет об этом известно. Безразлично вздыхаю. Он медлит на пороге. – Ты не хочешь оставлять меня одного в "опасную ночь", как ты это называешь, – говорю я, не поднимая век. – Но твоё присутствие едва ли поможет, что ты, конечно, и сам знаешь, так что просто уходи. Ты уже поговорил с миссис Хадсон, и она будет здесь минут через сорок, чтобы заставить меня что-нибудь съесть, не задавая вопросов о Джоне. Я так давно не спал, что не справлюсь с расследованием, и это ты тоже знаешь, поэтому не звонил Лестрейду. Ты подумываешь позвонить Молли, но прошу тебя этого не делать, потому что она обязательно спросит о Джоне. Раньше твой выбор сразу пал бы на Джона, ты считал, что его присутствие творит чудеса, и он готов был жертвовать своими личными планами, чтобы остаться меня охранять – сейчас, разумеется, даже ты не настолько плохо разбираешься в чувствах, чтобы просить его о помощи. Он недоступен и уже никогда не будет. Я облегчу тебе слежку и даже не покину эту квартиру, хотя представить не могу, почему ты скорее предпочтёшь видеть меня таким, чем под кайфом. Возможно, братский садизм. А теперь проваливай отсюда. Майкрофт уходит, не говоря ни слова. Моя грудь ходит ходуном, и я сильнее зажмуриваюсь.

* * *

Я лежу, свернувшись в клубок, укутавшись в своё пальто и прижавшись лбом к спинке дивана. (Я люблю своё пальто. Я скучал по нему, когда не мог носить в течение тех двух лет. Не из тщеславного желания выглядеть легендарным детективом, а потому, что в нём я чувствую себя защищённым, я чувствую тепло, я чувствую себя самим собой, и мне это нравится. В нём я себе нравлюсь.) Моё тяжёлое дыхание – единственное, что слышно в гостиной 221b. Возможно, я плакал, или у меня был приступ паники. Я больше не хочу анализировать состав химических веществ в своей крови. (Я люблю 221b. По крайней мере, любил, пока тут не стало так тихо. С самого детства я нигде не чувствовал себя дома так, как здесь. Я нигде не был так счастлив, как здесь. Как будто быть Шерлоком стало вдруг приятно, хоть раз в жизни.) Я не могу двигаться, я застыл в позе эмбриона. Интересно, смогу ли я играть на скрипке, когда меня так трясёт. Я довольствуюсь тем, что перебираю пальцами левой руки по ладони, бесшумно играя ту мелодию, которую сочинил в ночь своего возвращения. (Я люблю эту мелодию. Она похожа на меня. Я люблю звучать, и я рад, что ты это слышал. Это тот Шерлок, каким я хочу быть, настоящий Шерлок.) (Я хочу быть настоящим Шерлоком. Не вычислительной машиной. Непохожим на Майкрофта. Любовь разрывает меня пополам, но я хочу больше.) В квартиру проникает запах булочек. Миссис Хадсон готовит для меня. Она поднимется через тринадцать минут. (Я люблю миссис Хадсон. Однажды я сказал ей, что Англия падёт без неё, а ты смотрел на меня с такой нежностью и удивлением. Как будто не смел верить, что я могу любить, и был так счастлив увидеть это. Знай, я люблю её. Это я пал бы без неё.) Лучше бы мне был нужен кокаин. Лучше бы я думал, что мне этого будет достаточно. Но иллюзия разрушена. Наркотики – это ненастоящее. Я не знал, что есть другой вид кайфа, я не знал, что гормоны, вызванные поцелуями Джона, произведут настолько сокрушительный эффект на мой организм. Кокаин не идёт ни в какое сравнение. Джон – настоящий, он может обнимать и любить меня, а кокаин – просто химия. Если принять его, я знаю, всё это мне станет уже неважно. Но я хочу, чтобы это было важно. Я хочу, чтобы всё было по-настоящему. Глупо и самонадеянно было утверждать, что моё тело – всего лишь транспорт для мозга. Как заметила миссис Хадсон, я давно потакаю своим физическим прихотям, только в виде разрушительных веществ и погонь. (Я люблю быть зависимым, люблю отдаваться целиком и полностью, без оглядки. И ни один наркотик никогда не вызывал такой мгновенной зависимости, как ты, Джон Ватсон. Я хочу этого больше всего. Я бы отдал свой дурацкий гениальный мозг за то, чтобы провести остаток своих дней в этой комнате с одним тобой, посвящая всё своё время только поцелуям и прикосновениям.) Я был таким дураком, что никогда не пробовал этого раньше, и идиотом, когда утверждал, что причина – в моём пренебрежении к потребностями тела. Страх заставил меня отступить. Страх быть отвергнутым, страх быть влюбленным. Любовь, брак, поцелуи, прикосновения, состариться вместе: Мэри. Я ненавижу её так сильно, что это смешно, я ненавижу её больше, чем Мориарти, что совершенно иррационально. Именно он заставил меня прыгнуть, заставил уйти, он и есть та причина, по которой всё это случилось. Она же, насколько я знаю, виновна лишь в том, что прикасалась к Джону, и это наполняет меня таким гневом, что меня мутит. Я должен был знать об этом с самого начала. Ненавижу себя за то, что был так слеп, что не понял этого раньше. Но я был так упрям, так полон решимости избежать любви, чтобы мне не пришлось лежать, съёжившись на диване, мечтая, чтобы эта агония, наконец, убила меня и всё кончилось. Но ведь иначе и быть не могло. Я встретил Джона Ватсона, и мне было суждено полюбить. (Я не знал, Джон, я не знал, каково это. Даже сейчас, лёжа здесь и чувствуя, как меня разрывает на части, я не жалею, что поцеловал тебя. Было бы легче так и не узнать, каково это, и всё же, воспоминание об этом я ни на что не променяю. Я иррационален, сентиментален и глуп – и я хочу быть таким. Джон, ради тебя, я хочу быть таким.) (Я не знаю, что такое любовь. А кто вообще знает? Я не понимаю её, но я могу её распознать. Пусть я притворялся, что это не так, в процессе обманывая сам себя. Но сейчас я закрываю глаза, чувствую, что у меня в груди и знаю. Вот оно. Совершенно необъяснимый коктейль гормонов, заставляющий мою грудь вздыматься, болеть и трепетать, и моё тело решило устроить всё это в твою честь, Джон.) Тихий стук в дверь. Я напрягаюсь, заставляю себя замереть, задерживаю дыхание. – Тук-тук, – раздаётся мягкий голос миссис Хадсон, и она входит в гостиную с подносом. Осторожно опускает его на стол рядом с диваном, коротко смотрит на меня и молча идёт на кухню, чтобы поставить чайник. Я слушаю, как она хлопочет (воображая, что это ты). Моё тело леденеет под пальто, пока я пытаюсь подавить тревогу. Когда миссис Хадсон возвращается, я молча сажусь – нет смысла упираться, когда она видит мои впалые щёки и тёмные круги вокруг глаз. Если я соглашусь, она оставит меня в покое. Она садится на другой конец дивана, протягивая мне тёплую булочку и чашку чая. Чашка обжигает мои негнущиеся, холодные пальцы, и я сжимаю её крепче, игнорируя эту незначительную боль. Мы едим в тишине. Я не смотрю на неё, а она – на меня. Еда во рту словно глина, но мой желудок вопит о ней, как только я делаю первый глоток. Когда я заканчиваю, она молчит ещё немного, затем решительно произносит: – Я отклонила приглашение на свадьбу. Уже несколько месяцев назад, просто хотела, чтобы ты знал. Не собираюсь сидеть там и смотреть, как этот человек выставляет себя дураком перед всеми, я не собираюсь поддерживать его, когда он совершает самую большую ошибку в своей жизни. Не отвечаю, но ненадолго поднимаю на неё взгляд. Она слегка улыбается и встаёт. Я снова ложусь в той же позе, что до этого. Она наклоняется и проводит рукой по моим волосам, потом берёт поднос и уходит. Моё лицо вдруг становится тёплым и влажным от слез, её единственное ласковое прикосновение освободило меня. Прежде я не плакал, теперь я знаю – вот что это такое. Я содрогаюсь всем телом, согреваемый изнутри своим горем, громкие рыдания невозможно сдержать, мои пальцы вцепляются в волосы. (Я люблю тебя.) Я плачу, пока во мне ничего не остаётся, и тогда засыпаю.

* * *

(Я люблю тебя.) Просыпаюсь, сердце колотится – без особой причины, кроме того, что оно разбито. Ненавижу просыпаться, хотя спать и скучно. Когда я просыпаюсь, всё всегда точно так же отвратительно, как и перед тем, как я заснул; я даже лежу в той же позе. Однако, долго же я спал – изменилось освещение. Ранний рассвет нового дня, который мне предстоит пережить. (День накануне твоей свадьбы.) Я никогда ещё не спал так долго, не просыпаясь, но я никогда ещё не плакал, как ребенок, часами. Изменилось ещё что-то. Мои глаза распахиваются, когда я слышу это. Тихий вздох в мертвой тишине квартиры. Дыхание. На миллисекунду я паникую, смущённый тем, что спал так глубоко, что не слышал, как кто-то вошел. Затем я понимаю, чьё это дыхание. (Я люблю тебя.) Быстро оборачиваюсь. Джон сидит в своём кресле (я люблю тебя), локти упираются в колени, руки закрывают лицо. Услышав, как я пошевелился, он поднимает голову, складывая ладони под подбородком, и смотрит на меня. – Я не хотел тебя будить, – говорит он. У него хриплый голос. (Недавно проснулся? Плохо спал? Плакал? Кричал?) (Я люблю тебя.) Всматриваюсь в него, нетерпеливо моргая, чтобы прогнать сон и попытаться что-то о нём узнать. На мгновение мне страшно, что он ненастоящий, но затем мне удаётся лучше рассмотреть его лицо – такого выражения я никогда у него раньше не видел и не смог бы придумать. Его глаза опухли, нос и щёки покраснели, на лбу залегла незнакомая морщина. (Плачет. Что ещё это может быть?) (Ты приехал на такси. Это мало что мне даёт. Что-то случилось. Но что?) (Я люблю тебя.) Он продолжает молча смотреть на меня, морщины грусти на его лице углубляются. Не бесцветная скорбь, которую я видел на нём с тех пор, как вернулся – эта печаль жива. Его выразительное лицо свидетельствует о множестве эмоций, все они настолько сильные, что я не могу выделить ни одну из них. Я совершенно не понимаю, что происходит. И я устал. (Я люблю тебя.) У меня нет сил погасить солнце, пылающее внутри меня, и больше нет сил терпеть. На этот раз я могу не пережить падения, но всё равно шагну через край. – Я люблю тебя. – Мой голос непривычно глухой. Он вздрагивает. Затем снова закрывает лицо руками. Плечи слегка сотрясаются. Беспомощно смотрю на него. (Я хотел, чтобы ты выглядел счастливым, когда скажу тебе это.) Набрав побольше воздуха, Джон выдыхает, опуская руки и быстро вытирая щёки. Затем встаёт с кресла и идёт через комнату. Не отрываясь слежу, как он приближается, и когда он останавливается у дивана, наши взгляды встречаются. – Подвинься, пожалуйста. Переворачиваюсь, не разрывая зрительного контакта, вытягиваю ноги и неуверенно прижимаюсь спиной к подушкам. Он ставит одно колено на свободное место рядом со мной, и я чувствую, как мои глаза моментально округляются. (Твой взгляд снова дрогнул, когда ты заметил это. Что такое, Джон, почему тебе больно?) Он опускается на диван, и я не понимаю, что он делает, ведь здесь слишком мало места, чтобы лежать вдвоём, не прижимаясь друг к другу вплотную. Но затем его грудь касается моей, а рука обвивается вокруг моей талии, окончательно проясняя его намерение. Я обнимаю его, и мой пульс учащается. Он распахивает воротник пальто, которое по-прежнему на мне, и прижимается лицом к открытой коже моей шеи. Мои глаза закрываются сами собой от ощущения его теплого, влажного дыхания. Он дотягивается до моей правой руки, и сначала я боюсь, что он хочет убрать её со своей спины, но он только берёт меня за запястье. Я чувствую свой пульс под его пальцами и замираю, а он продолжает двигаться дальше. Его рука забирается мне под пальто и пиджак к солнечному сплетению, пальцы расправлены на груди, ладонь прижимается через тонкую ткань рубашки. Моё сердце встречает его руку частыми ударами. Следующая остановка – пульс на моей шее; я вздрагиваю, когда чувствую прикосновение его кожи к своей. Он переходит к моему лицу, кончиками пальцев касаясь моей щеки, слегка приоткрытого рта, и я по-прежнему лежу неподвижно, только дышу на него. Затем он протягивает руку к моим волосам, проводит по ним, сначала мне кажется, что он закончил проверять признаки жизни и хочет просто погладить. Но потом понимаю, что его пальцы ощупывают мой скальп на наличие перелома, в котором он был уверен, видя лужу крови на тротуаре. Однако я совершенно цел, и его рука возвращается к моему запястью, повторяя весь маршрут заново. Запястье, грудь, шея, губы, голова. Я чувствую, как он всё спокойнее дышит мне в кожу, и после четвертого круга его рука остаётся в моих волосах, слегка вцепляясь в них. – Живой, – бормочет он. – Боже, ты живой. – Мне ужасно жарко, – говорю я ему. – Это несомненно меня выдаёт. Его грудь сотрясается в беззвучном смехе: – Ты ведь живёшь в шерстяном пальто. Оно не создано для объятий. Объятия. Меня обнимает Джон Ватсон. (Я почти забыл, каково это – смеяться вместе с ним. Джон, я так скучал по тебе.) Он садится, и я боюсь, что сейчас он уйдёт, но он распахивает на мне пальто, и я привстаю лишь настолько, чтобы вылезти из него, снимая заодно и пиджак. Он бросает одежду на пол, взглянув на меня, чтобы узнать, не буду ли я возражать против такого обращения со своим любимым имуществом, но меня волнует только, закончили мы обниматься, или ещё нет. Ещё нет. Джон снова устраивается в моих объятиях, ненадолго прижимаясь носом к полюбившемуся ему месту у моей шеи. Теперь, когда мне уже не так удушающе жарко, и от Джона отделяет только тонкая ткань рубашки, я вздыхаю с облегчением. Его руки прочно обхватывают мою спину, наши ноги переплетены, и я понимаю, что раньше даже представить не мог, как можно быть так близко к другому человеку. Однако, это кажется недостаточным, и моё сердце бьётся всё чаще от мысли, что можно быть ещё ближе. Кусаю губы. Он завтра женится. Я не могу. Мне и этого было нельзя. Он чувствует моё внезапное напряжение и немного отстраняется, чтобы я видел его лицо. – Вчера вечером у меня был гость, – говорит он. – Или ты уже это вычислил? Молча качаю головой. (Что это значит? Кто..?) – Прости, – бормочет он, – Ты не обязан всё знать. – Он гладит меня по щеке. – Ко мне приходил Майкрофт. Чувствую, как на моём лице отражается смесь ужаса и смущения: – Майкрофт? – произношу я, стараясь, чтобы это было больше похоже на ругательство. – Да, – кивает Джон и продолжает серьёзно: – Он рассказал мне... кое-что, что, по его мнению, мне нужно было знать. В груди у меня холодеет, и я принимаю бесстрастный вид: – Нет никакой необходимости меня проверять. Я ценю твоё желание убедиться, что я чист, несмотря на трудности, которые возникли между нами, но тебе не стоило беспокоиться... – Нет, – перебивает Джон с ужасом. – Это не... Боже, я не пришёл бы, если... Шерлок, я бы не поступил так с тобой! Осторожно его разглядываю: – Что сказал тебе Майкрофт? Джон смотрит мне прямо в глаза. Его собственные вблизи просто необыкновенные. Сложная мозаика оттенков синего, таких глубоких в мягком свете зари. – Он рассказал мне про тот день, – тихо говорит он. – Он рассказал мне про план Мориарти. Про снайперов. Что у тебя не было выбора, кроме как прыгать. Что ты прыгнул, чтобы спасти мне жизнь. – В конце его голос срывается. Наступает тишина. Майкрофт – признавший, какой вред причинил мне. Взявший на себя труд помочь всё исправить. Тупица, ставший под старость сентиментальным. Кажется, это даже сработало, что крайне досадно. И, возможно, достаточно, чтобы простить его. Я перестаю контролировать выражение своего лица. Отбрасываю все позы и ширмы, позволяя Джону увидеть. Это даже сложнее, чем мне представлялось, но глубокая синева глаз Джона меня утешает. – Я не хотел оставлять тебя, – говорю я. – Я бы сделал что угодно, лишь бы не уходить. И я не хотел тебя обманывать. Но даже когда Мориарти был уже мёртв, его сеть оставалась вполне живой, и если бы они хоть на секунду подумали, что моё самоубийство подстроено, ты оказался бы в смертельной опасности. Я хотел тебе рассказать, но Майкрофт был уверен, что они следят за тобой. Твоя правдоподобная скорбь была единственным доказательством того, что я действительно мёртв. Твоё горе помогло тебе выжить, а мне было необходимо, чтобы ты выжил, Джон. Я не мог этим рисковать. Он возвращается в мои объятия, прячет лицо, прижимаясь к моей шее. – Прости за то, что я тебе сказал, – говорит он. – Про "машину" и всё остальное. Когда я понял, что это были одни из моих последних слов тебе, я возненавидел себя за это. И прости за вчерашнее, когда я сказал... Похоже, он не в состоянии продолжать. (О. Вот почему тебе грустно. Потому что мне больно.) – Тогда на крыше, Джон, – шепчу я ему в волосы. – Мне было... страшно. – Чувствую, как мой голос начинает дрожать, но, каким бы унизительным это ни казалось, мне нужно, чтобы он это слышал. – И когда я сказал тебе, что я мошенник, а ты ни на секунду не поверил, даже когда услышал это из моих уст... Те слезы, Джон. Они были настоящими. Он крепче меня обнимает. – В социопата мне тоже не стоило верить, – говорит он. – Я должен был догадаться. – Если честно, – отвечаю я. – Я не дал тебе шанса поверить в обратное, учитывая, как я к тебе вернулся. И я... я не был готов к... – Я знаю. Всё хорошо. – Я неверно рассчитал, как ты это воспримешь. – Ага, потому, что ты идиот. Он опять отстраняется, я с облегчением вижу искру веселья в его глазах и чувствую, как сам неуверенно начинаю улыбаться. – И я люблю тебя, – добавляет он, и его глаза сияют ещё больше. – Джон... – Моя улыбка замирает прежде, чем успевает расцвести. Он трогает большим пальцем морщину у меня между бровей, и я с трудом договариваю: – Ты женишься. – Нет. Я всё отменил. Надежда вспыхивает с такой силой, что это меня пугает. Я молча не свожу глаз с его лица, с его удивительного, чудесного лица. – Шерлок Холмс, какой же ты придурок. И я просто поражён, как сильно люблю тебя, несмотря на тот ад, через который ты заставил меня пройти. Я не хочу быть ни с кем, кроме тебя, Шерлок. – Он слегка улыбается. – Предложение остаётся в силе. Если я нужен тебе, я твой. Я всегда был твоим. Я чувствую, как моё лицо искажается, будто от плача: – Да, – отвечаю я сквозь всхлипы, которые уже не могу контролировать, – ты нужен мне... Его губы заставляют меня замолчать. (Джон...) Я самый отвратительный, грубый, неотёсанный и абсолютно полный придурок. Я никогда не думал, что кто-то сможет как следует разглядеть меня сквозь весь тот бардак, что я собой представляю. (Но ты точно знаешь, какой я. И ты любишь меня.) Его губы даже лучше, чем я помню. Я чувствую, как вчерашнее возбуждение начинает подниматься на периферии сознания, и снова этого хочу, отчаянно хочу. И всё же, я отступаю. (Ты должен это знать.): – Джон... Он скользит губами по моей скуле, утыкается носом мне в щёку и вздыхает. Его рука рассеянно повторяет свой маршрут: запястье, грудь, шея, губы, голова – коротко, легко. – Джон. – М-мм, – Он делает вдох через нос, по-прежнему прижимаясь к моей щеке. – Тебе следует знать. Я... я тут подумал. О том самом. Он беззвучно смеётся: – Том самом? – Да. Ты понял. Его губы перемещаются на мой лоб: – Расскажи мне о том самом. – Ну, ты говорил, что влюбился на другой день после нашего знакомства, но и я тоже. С тех пор, как ты застрелил таксиста ради меня. Я не понимал этого, но это так. – Он тихо дышит в мою кожу. – Я скучал по тебе, – продолжаю я. – Каждый день. Каждый… Я прерываюсь, борясь с глупыми слезами. Он гладит меня по волосам, ждёт. – Нам нельзя больше расставаться, – запальчиво говорю я, придав голосу злости, чтобы держать его под контролем. – Никогда. Ты меня понимаешь? – Ага, – шепчет он. – Нет, ты меня понимаешь? Он усмехается: – Понимаю. – Это насчёт того самого, Джон! – Да, Шерлок, того самого! – Ты смеёшься, – восклицаю я, – но это важно! Я люблю тебя! Он прекращает смеяться, но я чувствую как его грудь сотрясается от сдерживаемого смеха. (Ты счастлив, когда я говорю тебе это.) – Я тоже люблю тебя, – отвечает он. – Есть ещё что-нибудь? – Ты знаешь! – огрызаюсь я, вконец раздражённый тем, что мне приходится самому всё ему говорить. – Брак и поцелуи, и прикосновения, и состариться вместе. Только так и никак иначе, Джон, потому что ты... ты должен остаться! Он смотрит на меня, чуть откинув голову. В глазах его нежность: – Ты хочешь вступить со мной в брак? – Да, Джон, я только что это сказал, ты разве не слышал? Сверлю его взглядом, но он так и не перестаёт улыбаться: – А ты... ты хочешь... – он сглатывает. – Мне казалось, ты никогда раньше... – Полагаю, ты имеешь в виду секс, Джон, и – да, я не занимался этим раньше. – Но сейчас... хочешь? – Ну разумеется! – я примирительно поднимаю руки. – Вовсе не нужно быть гением, чтобы заметить признаки. Не будь дураком, Джон. – Шерлок, – его глаза блестят, – ты сам начал этот разговор, не можешь же ты сердиться на меня за то, что я в нём участвую. – Я не сержусь, – бормочу я. Джон снова начинает смеяться – безудержный поток чудесных звуков, которые, как я думал, уже никогда не услышу. Я прячу лицо на его груди, чтобы скрыть свою беспомощную улыбку, погружаюсь в него всё глубже, желая почувствовать его смех на ощупь. – Ты такой милый, – заливается он. – Я не милый, – протестую я, кусая его ключицу в доказательство своих слов. Однако, действие вызывает непредвиденную реакцию: у него перехватывает дыхание и смех прекращается. Я с интересом двигаюсь к его шее, скользя по коже губами и зубами попеременно, запоминая как меняется при этом его дыхание. Он намеренно лежит неподвижно, и я не без удовольствия замечаю, что он старается не прижиматься ко мне бедрами. Когда я возвращаюсь к его губам, они становятся ещё мягче, податливее, радушнее. Я кладу ладонь ему на затылок (твои волосы мягкие и чистые) и нетерпеливо вынуждаю открыть рот (я не могу больше ждать, Джон, я хочу почувствовать это снова). Он с довольным мычанием размыкает губы, и моя кровь начинает петь в моих венах. Я понимаю, что он сдерживается, стараясь делать всё медленно. Меня совсем не устраивает медленно. Я хочу, чтобы меня смело́, поглотило наркотиком, каким является Джон Ватсон. Джон так реален в моих объятиях. Я раньше не знал, что существуют градиенты существования, я думал, что это двоичная вещь. Реальное и не реальное. Джон Ватсон способен бросить вызов любой логике, быть более реальным, чем всё, с чем я сталкивался. Его надёжное тепло, его восхитительный рот, его запах, туманящий голову, его эрекция, упирающаяся мне в бедро и выдающая его с головой (ты не хочешь медленно, Джон). Его любовь ко мне так реальна, что я почти могу потрогать её. Ничто из того, что мне известно о мире, не может этого объяснить. Химические соединения, да, но одного этого объяснения недостаточно. Будь на месте Джона другой мужчина, я возможно, и мог бы испытать возбуждение, но у меня не кружилась бы голова и не мутился бы разум от малейшего его прикосновения, и я не мечтал бы забраться ему под кожу и остаться там навсегда. Эти чувства относятся только к Джону, что не имеет смысла с объективной точки зрения, потому что, очевидно, далеко не все люди влюблены в Джона Ватсона, как бы нелепо это ни звучало. Однако, моё недоумение по этому поводу меня не смущает. Эту тайну я не хочу разгадать, забыть и перейти к следующей. Я хочу погрузиться в неё, хранить, как свою собственную и прожить ею всю оставшуюся жизнь. Я хочу всего и сразу. Хотя, не уверен, чего именно я хочу, но я больше не могу этого ждать. Всё возрастающее напряжение у меня в паху заставляет мои пальцы беспокойно сжимать его волосы и рубашку. (Пожалуйста, Джон, я хочу...) Я издаю стон разочарования, когда он отказывается скользнуть своим языком мне в рот, и узнаю, какое влияние этот звук оказывает на Джона. Он стонет и крепче обхватывает мою ногу своими, прижимая нас ближе друг к другу, и его рот сдаётся (наконец). Внезапно надо мной появляется совершенно новая версия Джона Ватсона и прижимает меня к подушкам дивана. Ощущение такое, словно он взорвал детонатор в моём мозгу, я почти перестаю понимать, что происходит и понятия не имею, что делаю. Я разрываюсь между желанием отступить в страхе перед тем, что со мной станет, если я сдамся, и инстинктом не останавливаться ни за что и никогда. Моя кровь кипит, будто я преследую опасного преступника по ночному Лондону. Обычно я ненавижу терять контроль (но с тобой мне это нравится. Тебе можно всё, абсолютно всё.) Мои органы чувств начинают вести себя непредсказуемо: я остро ощущаю каждое его прикосновение, но моё зрение расфокусировано, когда я пытаюсь не закрывать глаза – безуспешно – и я почти ничего не слышу. Звуки доходят до меня, как из соседней комнаты. Я должен был бы противиться этому, но – нет. (Унеси меня прочь. Заставь всё исчезнуть.) В квартире тихо. Кроме тех звуков, которые, как я смутно понимаю, издаю я сам – они появляются каждый раз, когда я делаю выдох. Джон прерывает поцелуй. – Нет, – невольно охаю я, пытаясь поймать его губы. – Не забывай дышать, – шепчет он мне в щёку. – Дышать скучно, – рычу я, повернув голову, чтобы снова поцеловать его. Плохо сдерживая стон, он углубляет поцелуй: – Ты просто охуенно горячий, – выдыхает он мне в рот. Я слышу, как громко стону в ответ, мои бёдра подаются вперёд. Вздыхаю, поражённый тем, как его слова могут лишить меня последних остатков контроля над собственным телом. А потом он двигает бедрами, и его эрекция касается моей. Мои открытые губы замирают напротив его рта, его дыхание наполняет мои лёгкие. Наши сердца бешено колотятся друг о друга, в ушах грохочет. Ничто не движется, но ощущения проносятся сквозь меня, такие сильные, что я едва могу это вынести. Открываю глаза (твои веки закрыты). Вдруг всё необъяснимо меняется. Мы по-прежнему в 221b, гостиная такая же как всегда, знакомая, обыденная. Но мы с Джоном, изолированные в отдельном мирке, доступ в который есть только у нас, находимся под таким кайфом, подобного которому я никогда не испытывал. Если он ещё хоть немного пошевелит бёдрами, я могу кончить. Лежу неподвижно, совершенно беспомощно пытаясь сдержать любовь, которую я испытываю к этому человеку. – Кажется, я нашёл ещё один признак жизни, – бормочет он в мои губы. – Хм, – стараюсь, чтобы это звучало порочно, но получается скорее отчаянно. – Может, тебе стоит проверить, чтобы знать наверняка. Он смеётся, а мне не хватает воздуха, чтобы присоединиться к нему. Он осторожно отодвигается, чтобы просунуть между нами руку, и когда он касается меня, мои глаза закрываются и течение воздуха полностью прекращается, мой рот широко открыт, но воздух через него не проходит. В мире ничего больше не остаётся. (Только ты...) Он проводит по мне рукой через тонкую ткань брюк, и всё моё тело течёт. (Джон...) Его рот по-прежнему над моим, и я рывками глотаю его дыхание. (Ещё...) Кажется, он сейчас что-то мне шепчет, но я не слышу, наверное я тоже что-то шепчу. (О...) (Я...) (Боже...) (Джон...) Наверное, я кричу... ...я падаю... ...только теперь падение означает полёт. Когда я снова прихожу в себя, то не знаю, сколько времени был под кайфом. Часы в моём мозгу, которые непрерывно отсчитывают секунды, всё планируя и анализируя, были на редкий момент отключены. Невероятно. Рука Джона – в моих волосах, нежно играет с кудрями (тебе нравятся мои волосы). Он приподнял голову (ты наблюдаешь за мной). Держу глаза закрытыми. Кажется, когда я открою их снова, меня встретит совсем новый мир. Слишком переполнен, чтобы его принять. Хочу на мгновение задержаться посередине. (Останься со мной.) Рука Джона остаётся в моих волосах, ласковая, настоящая: – Да, ты определённо живой, – говорит он (тебе нравится видеть меня таким). Я могу представить его улыбку, я знаю, какая из них соответствует этому голосу – лёгкая, тёплая, любящая. – Да, – нахожу в себе силы ответить. Я живой.