Завтрашняя песнь

Хожу по дому, машинально касаясь предметов непослушными пальцами. Больше я не позволю себе плакать. Всё, что угодно, только не плакать. (Ты поцеловал меня.) Я чувствую, что внутренне разрушаюсь. Но это же не так. Мне это только кажется. Это не реально. (Но кажется реальным, как никогда.) Чашка Петри под микроскопом. Я даже не могу вспомнить эксперимент. Ногти, что-то такое. (Целовать.) Камин: череп, письма, нож, «Cluedo». Целовать (тебя). Скрипичный футляр, стена расследований, карта Лондона. (Поцеловал меня.) Падаю в своё кресло и сразу же поднимаюсь, дотрагиваюсь до кресла Джона и отступаю к дивану, пытаюсь лечь, но вскакиваю и оттуда. (Я хочу, чтобы ты целовал меня.) Считаю минуты, чтобы себя занять. Они складываются и множатся, и вскоре превращаются в часы. Я всё жду, что следующая минута принесет облегчение, но каждая из них пронзает меня, словно нож, оставляя за собой пустоту. Лишь бы избавиться от этого ощущения. Пробую снова. Эксперимент (неважно), «Cluedo» (с тобой), скрипка (для тебя), расследования (ты мне нужен), кресла (я хочу тебя), диван (поцелуй меня). Это даже не было приятно. Это и не был настоящий поцелуй. (Но это был ты. Губы и руки, и...). В нём не было ни романтики, ни нежности (а мне бы хотелось романтики и нежности?), но это был поцелуй (поцелуиприкосновенияпоцелуи). (Ты был так близко. Я так хорошо тебя знаю, я знаю о Джоне всё, и на мгновение всё это было так осязаемо и реально, как я и представить себе не мог.) Любовь. (Любовь? Нечто. Тёплое и требовательное, и очень большое, слишком большое, чтобы поместиться в груди.) Брак. (Через шесть дней.) Поцелуи. (Губы и руки и запахи и дыхание и зубы.) Прикосновения (помоги мне, помоги мне). Состариться вместе. Любовь: Джон? Брак: Мэри. Поцелуи: ещё, опять, никогда больше, сейчас. Прикосновения: Джон рядом со мной, я хочу, чтобы Джон держал меня в объятиях, держал меня, держал меня (мне так страшно, Джон). Состариться вместе: каждый день посвящать чуду по имени Джон Ватсон, экспериментируя и собирая данные, составляя диаграммы и анализируя, и может быть, в один прекрасный день понять (и твоя голова на моей подушке каждую ночь всю оставшуюся жизнь). Продолжаю считать минуты – ничего не могу с этим поделать – мучительно осознавая, что они образуют часы, а затем – нечто, опасно напоминающее дни. Пытаюсь перестать считать или хотя бы не заниматься математикой, но мой мозг, как обычно, неукротим в своей феноменальности, даже если тело уже не выдерживает. Я занимаюсь математикой, и каждую минуту точно знаю, сколько ещё минут осталось до свадьбы. Никотиновые пластыри, кофе; наверное, мне лучше поспать, но я не стану этого делать, не хочу потворствовать прихотям тела. Отключить его, отключить его снова, мне нужно его отключить. (Закрываю глаза, и ты передо мной. Навечно отпечатался на внутренней стороне моих век. Я должен постараться вытащить тебя из себя, но это невозможно.) Джон повсюду, Джон – всё. Люблю (тебя).

* * *

(Без тебя стало невозможным: спать, есть, дышать, находиться на Бейкер-стрит.) (Я ждал, Джон, ждал, когда меня отпустит. Но я не спал и не ел, и не сделал ни единого вдоха с тех пор, как ты поцеловал меня, и я не могу думать, только представь это, Джон, Шерлок Холмс больше не может думать.) (Я раскрыл так много преступлений на почве страсти, и всегда относился к мелодраме с иронией. Почему люди не могут себя контролировать, говорил я тебе, почему не могут просто подождать, пока всё само рассосётся, или не найдут себе кого-то ещё, если уж любовь для них так важна. В такие моменты ты смотрел на меня, ничего не говоря, и я понимал, что неправ, но не понимал, в чём.) (Но, может быть, те люди тоже не спали по четыре дня и пятьсот восемьдесят шесть минут. Может быть, от истощения у них кружилась голова, но они не могли себя заставить съесть ни крошки. Раньше мне казалось, что я выше всего этого, но тогда я ещё не был разбит осознанием того факта, что никогда не смогу полюбить никого другого.) (И это не должно иметь значения, Джон, потому что я никогда не хотел любить кого-то вообще, но из-за тебя это становится важным, и теперь я не могу думать, и не могу находиться на Бейкер-стрит.) Я кружу около большого бледно-жёлтого дома на двадцать квартир. Мне потребовалось всего несколько секунд, чтобы вычислить их окно. (Ты и Мэри. Мэри и ты. Д-р Джон Хэмиш Ватсон и мисс Мэри Элизабет Морстан просят оказать им честь Вашим присутствием на их бракосочетании. Ты ненавидишь имя "Хэмиш".) Смотрю, как люди входят и выходят; похоже, все живут своими заботами, пока мир вокруг меня рушится. Это заставляет чувствовать себя изгоем, забившимся за мусорные баки чужой идеальной жизни. (Ты сказал, что хочешь вступить со мной в брак.) Как-то я вижу его и её. Они идут на работу. Потом с работы. Они никогда не держатся за руки; будто это важно – нет, глупец, не важно, он ведь женится на ней. Я жду, будто какой-то влюбленный подросток, подозревая, что Майкрофт смеётся где-то сейчас, наблюдая за мной со стороны. В конце концов он приедет и заберёт меня домой, и надеюсь, это произойдет раньше, чем Джон останется в квартире один, и я не окажусь перед решающим выбором. Но этого не случается. На следующее утро Мэри уходит на работу, а Джон остаётся. И я получаю несколько часов на мучительные раздумья за их дурацкими баками. (Ты женишься через два дня. Мой разум в панике кричит эти слова, но я едва ли понимаю, что они значат. Уже полдень, а ты всё сидишь в своей квартире – в самой обычной, где, рискну предположить, нет частей тел в микроволновке. Ты женишься через два дня.) (Хватит, вернись домой, Джон.) Меня мутит, когда я наконец покидаю своё укрытие в 2:21 пополудни. В подъезде грязно, лифт медленный (боже мой, Джон, как ты выносишь этот лифт?). Мне стоило пойти по лестнице (но тогда мой пульс участился бы ещё больше, чем сейчас, и я не смог бы говорить и – о боже – что я вообще собирался сказать?). Решил не стучаться, чтобы Джон не захлопнул дверь перед моим носом. Всё равно незаперто. (Ты вспомнишь поцелуй?) Где-то тихо работает телевизор. Закрываю за собой дверь, не пытаясь соблюдать тишину. Слышу, как он внезапно вскочил, и встречаюсь с ним на пороге гостиной. Он уснул днём прямо на диване под звук телевизора. (Прежде с тобой такого не случалось.) Увидев меня, он останавливается как вкопанный. (Ты помнишь поцелуй.) Мы смотрим друг на друга. Я ожидаю увидеть гнев, и он на самом деле хочет разозлиться, чтобы скрыть печаль, уязвимость. Но его броня пала, и у него, похоже, нет больше сил, чтобы снова надеть ее для защиты от меня. – Шерлок, что ты здесь делаешь? – Сам не знаю, – с трудом говорю я, пытаясь справиться с тошнотой. Он вздыхает и на мгновение закрывает лицо рукой: – Тогда уходи, – отвечает он, устало глядя на меня. – Я не хочу тебя видеть. – Но я... – Боже, мне стоило лучше подготовиться. – Я хочу тебя видеть. – Ну, конечно. – Он почти улыбается. – Всё, как обычно. (Ты мягкий и усталый, и совсем безоружен, но всё равно можешь пригвоздить меня взглядом, я не в состоянии пошевелиться и чувствую себя бесполезным чурбаном.) Я рисковал своей жизнью каждый день на протяжении двух лет, и всё это время я был сосредоточен и бесстрашен. Но мне не хватает духу, стоя перед Джоном Ватсоном, просить его о том, чего я сам не понимаю и не смею позволить себе желать. Отрываю от него взгляд и смотрю по сторонам, куда угодно, только не в его глаза. Поток информации обрушивается на меня, завладевая всем вниманием. Мой изголодавшийся, лишённый сна мозг не может себя защитить, дедукция поглощает меня, и я чувствую, что готов взорваться. Я уступаю и даю ей выход, одеревеневшая шея не успевает за движениями глаз. – Ты уснул, сидя перед телевизором, – говорю я ему. – У тебя волосы взъерошены на затылке, рубашка замялась, шея затекла и ты щуришься. Однако, телевизор ты не смотрел, звук слишком тихий, ты включил его только затем, чтобы отвлечься от мыслей и переживаний. Одновременно ты пытался читать журнал об оружии, сейчас лежащий на столике, но на нём тоже не мог сосредоточиться. Тебе подарила его Мэри, и ты брался за него несколько раз, чувствуя себя обязанным ей, но фотографий оружия недостаточно, чтобы удовлетворить твою тягу к опасности. Она не понимает этого о тебе. – Шерлок, – пытается перебить он, но я говорю так быстро, что мне уже не остановиться. – Вы с Мэри неаккуратные и неорганизованные люди, но хотите создать здесь видимость порядка. На первый взгляд всё чисто, но в углах и под диваном остался мелкий сор после небрежной уборки дней пять-шесть назад, а ящики переполнены и внутри полный бардак. – От дедукции моя скованность немного проходит, и я могу пошевелить рукой, чтобы указать на комод, быстро продолжая: – Из этого даже торчит носок, хотя он находится в гостиной. Также заметно отсутствие декоративных безделушек, отчего квартира кажется обезличенной, Мэри это устраивает, но тебе втайне неприятно. Тот факт, что вы не потрудились создать здесь уют, может означать, что вы планируете вскоре завести детей и переехать в бо́льший дом, либо, что вы не особенно дорожите этими отношениями и готовы разбежаться при первом случае. – Шерлок... – Вечерами в этой квартире обычно не хватает общения. Диван – это ваша совместная покупка, которую вы сделали, когда переехали сюда; ему явно не больше десяти месяцев. Левый валик заметно более поношен, чем правый, а по моим данным, ты предпочитаешь левую сторону, таким образом, диваном ты пользуешься часто, но Мэри лишь изредка составляет тебе компанию. К тому же, диван расположен таким образом, что хороший обзор с него открывается только на телевизор, поэтому разговаривать с тем, кто не сидит рядом, было бы неудобно. Вывод: вы проводите вечера не вместе. – Шерлок, чёрт возьми, успокойся. – Ты оставил дверь незапертой. – (Я и так спокоен, разве ты не видишь, как спокойно и хладнокровно я рассуждаю?) – Мэри не заперла её за собой, когда ушла на работу, и ты не встал, чтобы сделать это сам. Это можно было бы объяснить небрежностью, но – нет, только не с тобой, не с человеком, который расследовал преступления и которого неоднократно похищали. Вам обоим надоела ваша скучная жизнь, и вы прямо умоляете о чём-то опасном и неожиданном на свою голову. А может, ты просто так от всего устал, что не заметил, что она её не заперла, или она сделала это нарочно, чтобы тебя действительно похитили... – Эй! – Я не хочу, чтобы ты женился на ней, – поспешно заключаю я. Дедукция, наконец, иссякла, и ненадолго воцаряется тишина. – Это не тебе решать, – произносит Джон. – Я не хочу, чтобы ты женился на ней, – настаиваю я, – потому что хочу, чтобы ты был со мной. – Я это знаю. Ты хочешь, чтобы я всё время был рядом, и ты мог бы отдавать мне приказы и проводить на мне свои эксперименты, потому что только такой сумасшедший, как я, это тебе позволял. Ты хочешь мной командовать, распоряжаться и сейчас собираешься использовать мои чувства к тебе, чтобы удержать, так? – Нет. Совсем не так. (Вот что, оказывается, ты обо мне думаешь?) – Да, именно так. Боже, Шерлок, ты как четырехлетний ребенок. Ты не можешь пережить, когда что-то идёт не по-твоему, и не принимаешь отказов. И ты врываешься сюда, даже не подумав о том, что́ было бы лучше для меня, как, между прочим, поступил бы друг. Думаю, ты никогда не был моим другом. – Прекрати, Джон. Ты меня не слушаешь, – я пытаюсь продолжить, но безуспешно. – Чего я, по-твоему, не услышал? Как ты разбираешь по косточкам мою квартиру и мою жизнь, и втаптываешь всё в грязь? – Похоже, ты думаешь, что я ничего не чувствую. Но я чувствую. – Мой голос невольно дрожит, словно в подтверждение этих слов. – То... то самое. О чём ты говорил. Кажется, я тоже этого хочу. – То самое? И что же? Бросаю на него выразительный взгляд (хватит валять дурака): – То самое, Джон. Он качает головой. Я пробую снова. – То... что ты сказал обо мне. О том... что ты хотел... кое-чего. – Смотрю в упор, он по-прежнему не понимает. Выдыхаю в отчаянии: – Состариться вместе с тобой. (Почему-то эта часть фразы кажется наиболее безобидной.) Джон сразу застывает: – Что ты имеешь в виду? – Разве ещё не ясно? – огрызаюсь я. – Ты сказал, что хочешь меня, и я тоже тебя хочу. Я хочу быть на месте Мэри. – Ты же это не серьёзно, – медленно произносит он. – Думаешь, я хотел, чтобы так случилось? До твоего появления я был совершенно доволен жизнью, у меня была работа, и я мог думать, а теперь я больше не могу думать без тебя, я бесполезен без тебя, Джон. У меня появилось совершенно иррациональное ощущение, что меня разрывает на части, и я всё время мечтаю о том, чтобы ты был со мной, хотя знаю, что это чувство в конце концов меня доконает. Но мне уже всё равно, меня волнует только... то самое. – Мне кажется, ты не вполне это самое понимаешь, Шерлок. Похоже, ты сейчас пытаешься сделать какое-то признание... – Да… – Ты хоть представляешь, что́ значит быть в отношениях? Нельзя просто объявить об этом, рассчитывая, что человек останется с тобой. Это требует усилий и эмоциональных затрат, а я знаю, ты терпеть этого не можешь. Такие вещи не для тебя. Не говоря уже о физической стороне. Помнишь, я тебе говорил, чего... я от тебя хочу? – Да. – Ты же этого не хочешь. – Откуда ты знаешь, Джон? С минуту мы смотрим друг на друга. В его взгляде что-то меняется, и я кожей чувствую, как воздух вдруг становится наэлектризованным. – Я ошибаюсь? – спрашивает он. – Я... я не вполне уверен! Я... я думаю, что мог бы… – Что? Ты должен выражаться яснее, если хочешь, чтобы я тебя понял. – Ты поцеловал меня, – говорю я непривычно высоким голосом. Он вздрагивает от неожиданности при упоминании поцелуя. – После этого я... что-то почувствовал. Я чего-то захотел. Он внимательно изучает моё лицо и спрашивает: – Тебе хочется сделать это снова? – Я... думаю, да. Наверное. Возможно. Он качает головой: – Так не пойдёт. – Но... но, Джон! Всё то, о чём ты говорил... – гляжу на него в полном смятении. – Миссис Хадсон мне сказала, она спросила меня, что я чувствую, и пришла к выводу, что... что я... – Что ты что? – То самое, Джон! – Из последних сил стараюсь избежать необходимости произносить это вслух. – Я хочу быть с тобой! – Слишком поздно. – Ещё нет! Поздно будет через два дня. – Нет, ты уже опоздал на два года, Шерлок. Мне больше нечего тебе дать после того, что ты со мной сделал. (У него были снайперы, Джон. Тебя держали на прицеле. У него были снайперы.) – Прошу. (В жизни никого не умолял. И ты это знаешь.) – Нет, Шерлок. Потому что, если я вернусь к тебе, я точно знаю, ты снова причинишь мне боль. Ты забудешь о моём существовании и снова бросишь меня одного на месте преступления, а сам погонишься за опасным преступником, рискуя жизнью, даже не сказав мне об этом, и, рано или поздно придумаешь очередной безумный план, в котором не будет места для меня. Ты снова используешь меня, как пешку, в какой-нибудь игре, не заботясь о том, какой вред это может причинить мне. Я не могу быть с таким человеком, Шерлок. (У него были снайперы. У него были...) Мои глаза наполняются влагой, и Джон это замечает. Он склоняет голову набок. – Ты притворяешься, что плачешь? – спрашивает он жёстко. – Нет, – меня всего трясёт. – Прошу тебя, Джон. – (Я теряю тебя.) – Клянусь. Я так не буду. Мне очень... очень жаль, Джон. Пожалуйста, прости меня, пожалуйста. На его лице отражается сожаление, но сказанного уже не воротишь (как больно в груди, останови это). – Я не могу простить тебя, Шерлок, – бормочет он тихо. – Джон, – пытаюсь сфокусировать взгляд сквозь влажную пелену. – Я сделаю всё, что угодно. Он зажмуривается: – Тогда скажи это. – Сказать что? – То самое, – передразнивает он. – Если не лжёшь, – скажи это. Я беспомощно открываю рот, опасное слово застревает в горле: – Я не могу. Он поднимает на меня глаза: – Я же смог. – Я уже сказал, Джон. Он невесело усмехается: – Это прямо самое расплывчатое признание в любви всех времен. Если это вообще оно. – Это оно. – Тогда скажи это! – Что это изменит? Ты ведь всё равно не вернёшься? (Прошу, не отвечай.) От его взгляда ещё больнее, чем от ударов. – Нет. И на том спасибо. Я даже не был уверен, что хочу этого. Теперь больше не нужно об этом задумываться, теперь (я не могу жить, я горю, я...). Я даже не знал, чего хочу, а теперь мне не придётся это выяснять, потому что он сказал "нет" (и это ещё не конец, это никогда не кончится, я никогда не буду в порядке). Пошатнувшись, откашливаюсь и стараюсь держаться прямо: – Ну, ладно. – Заставляю себя снова заглянуть ему в глаза, рискуя встретить в них отражение собственных запретных желаний. Протягиваю правую руку. – Удачи тебе в... – мой голос срывается, а рука так и замирает в воздухе. – Мои поздравления. Джон судорожно вздыхает и пожимает мою руку. Столь формальный, по сути, жест должен был ощущаться холодным и безличным, но когда его кожа касается моей, происходит совсем другое. (Твоя ладонь совершенна. Крепкая и надёжная, но мягкая. Кожа гладкая и тёплая, и я не могу удержаться от того, чтобы провести по ней большим пальцем.) Он чувствует мою мимолётную ласку, и в его взгляде снова что-то меняется, он слегка морщит лоб, словно замечает на моём лице что-то неожиданное, а потом тянет за руку и прижимает меня к своей груди. На этот раз я сразу обнимаю его в ответ. – Извини, – шепчет он так тихо, что я не уверен, правильно ли расслышал. Обнимаю его крепче, чем кого-либо в своей жизни, неожиданно понимая, как это приятно. Мне сейчас должно быть больно, ведь это, вероятно, последний раз, когда я вижу Джона Ватсона, но почему-то ощущение его тела так близко облегчает эту боль. Пробую прижать его ещё ближе, зарываюсь носом в его волосы, и боль отступает мгновенно. Моё сердце бьётся гораздо чаще, чем обычно, но это не неприятно, как ни странно – весь дискомфорт перекрывается внезапным оживлением, разносящимся по моим венам. Приток крови ко всем частям моего тела усиливается, и я вижу, что Джон застывает, ощутив явные признаки этого в моём дыхании, пульсе и паху, которым я в него упираюсь. Химические вещества. Это всего лишь химические вещества. Они несущественны. И всё же, я не могу им сопротивляться и собираюсь сделать нечто совершенно иррациональное, но мне уже всё равно. Я наклоняю голову, пока не касаюсь щекой его щеки, слегка трусь об неё и вдыхаю. Тяга сразу усиливается, его запах течёт сквозь меня, насыщая собой мою кровь. Я рассеянно наблюдаю, как окружающий мир теряет очертания, комната исчезает, мысли отступают на дальний план, и все приоритеты меняются. Я должен помнить, что лишаю себя способности ясно мыслить, оставаясь в объятиях Джона во всей своей человеческой уязвимости. Но я не двинусь с места. Прижимаюсь губами к его щеке – откуда этот порыв, чего ради? Он немного шершавый, слегка пахнет лосьоном после бритья, но этот запах уже угасает, уступая место неповторимому аромату его кожи. (Ты брился вчера утром, я понял это, потому что до сих пор точно знаю, с какой скоростью растёт твоя щетина – эту часть информации я не удалю ни за что.) У меня голова идёт кругом (при ближайшем рассмотрении в тебе ещё больше интересного, сколько данных можно собрать, сколько провести экспериментов...). Он вздыхает, и я понимаю, что сам дышу ему в ухо, и ещё больше данных становится мне доступно; его дыхание, его пульс, его пах. (Джон.) Отстраняюсь на пару дюймов: – Джон. (Любовь.) (Я не могу произнести это вслух, но разве ты не слышишь, что твоё имя является синонимом этого слова?) Он запрокидывает голову и накрывает мои губы своими. То, что начинается дальше, не идёт ни в какое сравнение с поцелуем в ночь мальчишника. Его губы мягкие и нежные, и неторопливые, и приникают к моим осторожно, заботливо, трепетно (с любовью?). Ощущений слишком много, но вместо того, чтобы сразу ринуться в мозг, желая быть разгаданными, они завладевают моим телом, заставляя меня действовать; заставляя расправить пальцы на спине Джона и прижимать его к себе изо всех сил, глубоко втягивать носом его запах, возвращаться к его губам снова и снова, и снова. Мне кажется, я никогда не устану от этого, кажется, я смогу заниматься одним только этим до конца своих дней – пока его руки не скользят под пальто, и он не оттесняет меня к дверному косяку; поцелуи становятся настойчивее и внезапно мне их уже мало, и мало дышать через нос. Я открываю рот, чтобы впустить в лёгкие больше воздуха, и, как и в тот раз, Джон не упускает возможность прикусить мою губу. Он едва задевает её языком, а я чувствую, что задыхаюсь, моя грудь недостаточно велика, чтобы вместить весь необходимый мне воздух. И когда его язык встречается с моим, из моего горла вырывается слабый стон, заставляя его ещё крепче прижаться ко мне, дверной косяк врезается мне в спину, и это тоже приятно. Его руки проникают мне под пиджак и гладят бока, поясницу, грудь, живот, и мне становится неимоверно жарко, но даже под страхом смерти я не смог бы оторваться от него, чтобы сбросить свою нелепую одежду. Остального мира не существует, весь мир теперь только открытый, горячий рот Джона и его влажный язык, и твёрдая выпуклость под его джинсами, упирающаяся мне в бедро. Смутно понимаю, что издаю какие-то звуки, моё дыхание становится слишком шумным. – Господи, – пыхтит Джон мне в рот, когда слышит это. – Ты... – Да, – говорю я и снова целую его. (Я хочу этого. Боже, я хочу этого. Я хочу всего этого.) Короткий и громкий сигнал внезапно заставляет мир вокруг нас снова обрести форму. Джон замирает в моих объятиях, я быстро хватаю его за руки. (Не надо.) Но он отдёргивает их и тянется в свой карман, вынимая телефон. Затем отступает на шаг (Джон), проводит пальцем по экрану и начинает моргать, старательно отводя глаза. – Мэри сейчас вернётся.