La symphonie

Камиджо. Я проснулся от того, что кто-то придавил мне руку. Не сказать, чтобы сильно, но дискомфорт все же ощущался. Повозившись немного под одеялом, я открыл глаза, отмечая, что уже рассвело. В шею мне носом уткнулся Теру, так забавно и беззащитно. Это он, и никто иной, прижал мне руку, но сейчас мне жаль освобождать ее и будить это посапывающее чудо. Прослеживая взглядом изгибы его тела, наполовину скрытого под карамельной простыней, я медленно перебираю события сегодняшней ночи – такой похожей, и одновременно такой непохожей на другие. Сейчас он жмется ко мне, обнимая, припадая всем телом, обняв одной рукой за шею. Замерз что ли ночью? Или нет... Я помню, что перед тем как заснуть, в изнеможении поцеловал его в лоб и привлек к себе, обнимая. Значит, все-таки мы так и спали, обнявшись, до рассвета. От Теру пахнет чем-то сладким, пудровым. Я опускаю голову и вдыхаю запах его волос. Интересно. Кажется, что светлые прядки пахнут ванилью, а темная – апельсином. В этот момент мальчишка заворочался во сне, пробормотал что-то еле слышное, и моей шеи коснулись приоткрытые теплые губы. Такой трогательный... дитя совсем. И все же – пора вставать. Небрежно сбросив с себя бедро Хизаки, удобно устроившегося на мне, сажусь на постели, спуская ноги на пол. Интересно, где я вчера раздевался? Или где меня вчера раздевали?.. Рубашка висит на подлокотнике кресла, штаны нашлись почти под кроватью. Мысленно возблагодарив бешеного Хизаки за то, что вчера он все это не порвал, а снял даже довольно аккуратно, я одеваюсь и неспешно встаю, сажусь в кресло, заложив ногу на ногу. До смерти хочется курить. Но это – позже. Смотрю на два тела в моей постели. Сейчас, когда я уже не лежу между ними, они прильнули друг к другу в каком-то общем сне, переплетясь руками и ногами, словно ища защиты. Хотя какой защиты может хотеть Хизаки? Глядя на него сейчас, на его светлые волосы, рассыпавшиеся по подушке, на хрупкую фигурку, погребенную среди сбитых подушек и одеял, никогда не подумаешь, каким он может быть в студии. Как может метаться в ярости, срывая голос до хрипоты, требуя чего-то, не вполне ясного ему самому. Замашки лидера... Белого и пушистого лидера. Вдруг я замечаю, что рука Теру медленно поползла по спине Хизаки, лаская ее подушечками пальцев. При этом лицо Хи ни капли не изменилось, кажется, будто он спит. Непонятно, чего хочет от него Хизаки. Он упорно и самозабвенно мучает его на репетиции, гоняет двадцать раз по одному и тому же, заставляя буквально сдирать в кровь пальцы левой руки. Он добивается от него совершенства. Хизаки хочет иметь все самое лучшее. Почему тогда он приходит ко мне, а не к Теру? Я люблю их обоих – таких непохожих друг на друга – но настолько по-разному, что иногда удивляюсь сам себе. Хизаки – это страсть, умело скрытая под оболочкой маркизы де Помпадур, хрупкая картинка, за которой сидит самый настоящий монстр и деспот. Что меня к нему тянет – его любовь к эпохе Великой Французской революции? Его кажущаяся хрупкость. Именно кажущаяся, ведь он спокойно может надавать пощечин наотмашь – попробуй сфальшивь... И при этом Хизаки мечется, как пугливое дитя в темноте. Он боится спать без света, если рядом нет никого, к кому бы он мог прижаться. Ненасытный и эгоистичный в сексе, он зачастую предоставляет инициативу противоположной стороне, но только если дело не касается Теру... Вновь переведя взгляд на парочку, лежащую в моей постели, я замечаю россыпь ярких засосов и царапин на спине и шее юноши. Вчера Хизаки «рвал его когтями». Теру, обычно всегда молчаливый и сдержанный, стонал и метался, умоляя одновременно прекратить и продолжать... И Хизаки продолжал, пока бедный Теру не потерял сознание. А ведь он его любит. И не дай кому бог такой любви. Хизаки – жестокая сволочь, с которым хорошо спать, хорошо вместе выпить, хорошо работать. Именно работать. По-настоящему, с полной отдачей. Но жить с ним... Жить с ним нельзя. С ним тяжело даже мне, особенно в контрасте с тихим, нежным Теру. Но вот почему Теру тоже приходит ко мне – загадка номер два. Я знаю, что он любит меня, вообще Теру такой человечек – он любит весь мир и не видит зла. Его хочется оберегать, хочется закрыть от ветра и дождя, хочется ласкать, обнимать, целовать в шею и шептать на ухо: «Мой, мой... Только мой...». Но для Хизаки все иначе. Для него любить, значит причинять страдания. Чем больше он терзает – тем сильнее любит. Получается, что меня он не любит вовсе... Забавно. И при этом каждую ночь проводит в моей постели и требует ласк, любви, восхищения. Именно требует – я никогда не слышал, чтобы он о чем-то «просил». Такие разные. Как ангел и демон. ...Хизаки проснулся. С минуту он смотрел в одну точку, наслаждаясь прикосновениями Теру к своей спине. Затем резко оттолкнул его, и сел в постели, закутавшись в одеяло. — Камиджо... Проснулся уже? Я смотрю на Теру. В непроглядно-темных глазах не видно слез, но я знаю, что они там есть. «Почему? Почему он меня отталкивает?» — сколько раз я слышал этот вопрос, и сколько раз еще услышу. Очень просто. Потому, что наш Хизаки – трус, каких свет не видел. Он лучше двести раз унизит и растопчет, но ни за что не признается, что любит. Слов любви от него не дождешься. Ласки – тоже. Я подхожу к нему, поднимаю лицо за подбородок, вглядываясь в черты – мягкие, плавные... Не подчеркнутые нарочито ярким макияжем. И так он мне нравится куда больше. Наклоняюсь и целую в приоткрытые губы. — С добрым утром. Хорошо спал? Хизаки слегка растерян, и не знает, отвечать ли на поцелуй, или надеть презрительное выражение на милое личико. Наконец выбирает третий вариант – обвивает меня руками, прижавшись куда-то к животу. — Хорошо... Выспался. Теру бесшумно садится, почти невесомо кладет голову на плечо Хизаки. Тот порывисто выскальзывает, и удаляется по направлению ванной, сохраняя простыню и независимость. Теру опускается обратно на подушки. По гладкой светло-розовой щеке скатилась одинокая слезинка, тут же сердито смахнутая ладонью. Мне так хочется сейчас утешить его, чтобы он и в самом деле успокоился и перестал думать об этой эгоистичной сволочи. А потом пойти в ванную и утопить там Хизаки, наверняка разлегшегося в джакузи. — Перестань. Он вовсе не хотел тебя обидеть, — ласково глажу мягкие волосы гитариста, перебирая пальцами черную прядку. — Хотел. Он всегда хочет этого. Я только не понимаю – зачем тогда это все? Теру отворачивается от меня, натягивает на голову одеяло, продолжая говорить. Все тише и тише. — Он меня не отпускает. И не держит. Я не могу делать то, что хочу, не подумав: «А что на это скажет Хизаки?» Это какое-то безумие, замкнутый круг, Камиджо... Камиджо? — Что? — Почему он такой? С тобой он другой... — Потому что он не любит меня. А тебя – любит. — Тогда я не хочу, чтобы он меня любил. В этот момент мне так хочется обнять этого глупого мальчишку, прижать его к себе, ласкать бесконечно, давая понять, что кому-то он нужен. Что кто-то готов согреть его своим теплом. Теру оборачивается и, пользуясь моей задумчивостью, кладет голову мне на колени, сворачиваясь клубочком, и в самом деле словно котенок. Я наклоняюсь и целую его, чувствуя, как он отчаянно пытается ощутить вкус губ Хизаки на моих губах. — Камиджо... пожалуйста... Без лишних слов я сбрасываю рубашку, опускаюсь на постель рядом с Теру, по щекам которого уже беспрерывно катятся слезы. — Не плачь. Перестань, слышишь? Я не могу видеть этих слез. Слизываю соленые дорожки. Осторожно покрываю поцелуями мокрое личико, с такими наивными, детскими чертами. Выдыхаю в волосы: «Успокойся милый мой, хороший...» — и упоенно целую снова маленькие губки, постепенно накрывая Теру своим телом. Он не выгибается подо мной, он все еще смотрит мокрыми глазами в потолок, спасительно ища ртом мои губы. Придется снова успокаивать его, шептать на ухо, сколько достоинств в нем – скрытых и явных. А Хизаки... От Хизаки он никогда не услышит такого. — Теру, иди ко мне... Иди ко мне, малыш. Он прижимается ко мне, горячо дышит в щеку. Тонкие пальчики зарываются в длинные волосы, мягко тянут вниз... Ладно. Считай, что сегодня я твой, маленький Теру. Отбрасываю простыню в сторону, обнажая молочно-белое тело под собой. Вижу две родинки – одну чуть повыше плеча, другую на подтянутом животе. Наклоняюсь и целую обе. Я вообще люблю просто ласкать его губами, мне кажется кощунственной сама мысль о том, что можно причинить этому ангелу боль. А вот Хизаки она кощунственной не кажется. Теру закусывает губу и сладко постанывает от моих ласк. Я спускаюсь ниже, обвожу языком пупок, веду влажную дорожку внизу живота... и еще ниже. Пряди моих волос щекочут Теру, рассыпавшись по его молочно-белым бедрам. И вдруг я чувствую, что он подается мне ими навстречу. Усмехнувшись, я нежно беру его плоть в рот и начинаю легонько посасывать, ласкать языком головку, временами игриво покусывая. Он мечется на подушках, выгнувшись дугой и вцепившись руками в шелковые простыни цвета горчицы. Мне не хочется делать ему больно, оставлять отметины или кусать. Хочется, чтобы он просто забылся и был счастлив. Хоть несколько мгновений нежного оргазма, который настигает его через совсем короткое время. Теру кончает, больно закусив губы, но с них все равно срывается помимо воли: — Хи-чан... И тут же – испуганный взгляд, устремленный на меня. — Ничего, все нормально. Медленно ласкаю его бедра, чувственно касаясь языком, в каком-то медленном ритме. Теру отдыхает, положив руки мне на плечи. ...А потом мы долго-долго лежим, обнявшись, и Теру уже не плачет, тихо повторяя: «прости-прости-прости». Но я не могу понять до конца – просит ли он прощения у меня за то, что в момент оргазма звал по имени Хизаки, или же просит прощения у самого Хизаки, за то, что его только что ласкал я? — O’feerique… Sensuel*. И в самом деле – феерия. Сказка. И Теру – существо из сказки. Почти что нереальное и иллюзорное. Каждый вечер сказка повторяется вновь. Первым всегда приходит Хизаки, и на момент робкого звонка, мы уже успеваем раз, а то и два удовлетворить друг друга на уровне инстинктов. Я прекрасно изучил Хизаки и знаю, чего он хочет, и в какой момент он этого хочет. Так же, как он изучил меня и мои пристрастия. Но с приходом Теру все меняется – наша с Хизаки цинично-расчетливая игра вдруг наполняется смыслом, потому что Теру поступает не так, как от него ждешь. Он может несколько часов лежать безучастно раскинув руки, а может порхать, словно бабочка своими губами по моим векам, периодически лаская Хизаки. Если тот в настроении позволять себя ласкать... Теру снова засыпает в моих объятиях, нервно вздрагивая во сне. Мне не хочется покидать это прелестное создание. ...Хизаки в ванной уже почти оделся. Застегивая джинсы, слишком плотно облепившие распаренное после горячей воды тело, он еле заметно мне кивнул. — Сегодня не приду. Или приду поздно. — Мне безразлично, явишься ли ты вообще. Хизаки смеется, надевая темные очки и отбрасывая назад светлые волосы. Подходит и нагло прижимает меня к двери ванной, выдыхая в губы: — Мне тоже все равно. А ему передай, что ключи от квартиры я оставил на столе. Пусть приходит, если хочет... — Скотина. Ледяное спокойствие Хизаки выводит меня из терпения и одновременно возбуждает. Скользнув рукой к моему паху, он сильно сжимает пальцы. — Иди уже, Хизаки. Сейчас не время для того, чтобы «перепихнуться по-быстрому». — Знаю-знаю... Ты предпочитаешь медленно и чувственно. По-французски, да? — Именно. Хизаки отстраняется, пряча улыбку в уголках губ, а выражение насмешливых зрачков за очками. — O’feerique, Kamijo-sama… Les passion*. — Merde*... – равнодушно бросаю я. Хлопнула входная дверь. Интересно, Теру проснулся, или все еще спит, забывшись сном и минутным изнеможением утреннего секса? Утренний оргазм – для меня это почти что уже традиционное «кофе в постель». А для него как? ...Теру спит. Лопатки выделяются на обнаженной, шелковистой спине. Кажется, именно в этом месте отрастают крылья у ангелов. Укрываю своего «ангела» одеялом, потому что эта сволочь Хизаки открыл дверь на балкон. Непонятно – ради какой цели... По ногам гуляют сквозняки, слегка шевелится край шелковой простыни, съехавшей с постели. Выхожу на балкон. Вспоминаю, что около часа назад сильно хотел курить. Щелкнув зажигалкой, с наслаждением затягиваюсь, выпуская пару колечек изысканного, чуть холодящего горло дыма «Salem pianissimo». Сегодня Теру как всегда просидит весь вечер в холостяцкой квартире Хизаки, не зажигая света. Он будет ждать его, зная, что тот приедет очень поздно, но даже не догадываясь, что именно в этом время Хизаки назло будет тянуть время, трахаясь с кем-нибудь, прекрасно зная, что дома его ждут. Может, он будет со мной... Тогда в половине второго, или в половине третьего ночи Теру тоже приедет ко мне. Найдет свое сокровище в моей постели, и снова останется до утра. Интересно, он приезжает только из-за Хизаки? Но ведь он не может знать наверняка, что «маркиза» здесь... А вот какого черта вваливается ко мне каждую ночь сам Хизаки? В надежде, что сюда приедет Теру? Так ведь и он не может знать... Но мы, все трое, так или иначе, понимаем, что как бы ни прошел день — ночь будет такой же, как и предыдущие, или почти такой же. Одной на троих. ____________________________________ O’feerique – феерия, сказка Sensuel – чувственность Les passion – страсть Merde – дерьмо Les grande feerique – большая феерия