La symphonie

Хизаки. Когда мне было десять лет, ночью в темноте мне привиделся силуэт безглазой женщины. С тех пор в темноте я больше никогда не спал. Свет в моей комнате не выключался даже днем. Почему-то это создавало некую иллюзию безопасности, казалось, пока горит лампочка – никто не придет. Но потом, чуть позже, лет в пятнадцать, когда я начал потихоньку курить, сидя на подоконнике, мне стали нравиться летние сумерки. Медленно сгущающиеся, похожие на клубы сигаретного дыма, они обволакивали. Я нарочно не включал свет, пока окружающие предметы не окрашивались в серо-синеватый цвет. Нарочно щекотал себе нервы, танцуя на них отточенным лезвием ножа. Знал ведь, что не поможет – этот глупый страх поселился однажды и навсегда. Но я всегда знал, что стоит только протянуть руку – выключатель, угодливо висевший на стене, никогда не подведет меня. Я терпеть не могу свечи. Потому что, сколько бы их не было, трепетный янтарный свет всегда бросает на стены неясные причудливые тени. Ненавижу, когда свет не в силах справится с тьмой, разогнать и проникнуть во все углы. Ненавижу свечи... Просыпаюсь в темноте. Бросает в холодный пот, электрическим разрядом вверх по позвоночному столбу – страх... В ужасе мечусь по постели. Сейчас она появится, сейчас... Как тогда. Безглазая женщина выйдет в луч света уличного фонаря, протянет когтистые руки, вцепится в волосы. Какого черта... Кажется, я уже слышу тихие шаги. Резко сажусь, подтянув колени к подбородку, съеживаюсь в комок. Прислонившись спиной к мягкой спинке кровати, тихонько поскуливаю, сжимая виски пальцами... Ненавижу себя в эти минуты, ненавижу за слабость. Ну кто, кто выключил свет? Зачем? — Хи-тян? Что с тобой? Судорожно протягиваю руку. Натыкаюсь ладонью на теплое тело рядом, сжимаю пальцами горячее плечо. — Свет... — Тихо... Все хорошо. Руки обнимают, успокаивают, прижимают к себе. Зажмуриваюсь что есть сил, чувствуя на своем лице безглазый взгляд. — Включи свет... — Я не выключал. Щелчок выключателя, такой спасительный. Еще секунда, и все будет хорошо. Хорошо. Тьма уйдет, и все будет хо-ро-шо. Щелк-щелк. Вхолостую. В душе протяжно ноет какая-то минорная нота. Почему темно? Почему все еще? — Кажется, свет отключили. Что есть сил вцепляюсь в шею, царапаю ногтями. — Пожалуйста, включи... — Тихо, Хизаки, отпусти меня, я сейчас... Я найду свою зажигалку, надо свечу зажечь. — Нет!!! — Да что с тобой?! Встряхивает. Осторожные поцелуи: лоб-щеки-лицо... — Ты ледяной весь! Укутывает в одеяло, но меня все равно трясет так, что зуб на зуб не попадает. — Пойдем на балкон, пожалуйста. — Там же холодно. — Пожалуйста. Я не могу, я умру сейчас... ...В Токио – ранняя весна. Холодный, но неповторимо свежий воздух бросает в лицо мелкие дождинки, запах сакуры витает в воздухе, заставляя забыть о невыносимом, стеклянном холоде. Хотя, какая сакура? Она еще не зацвела. Да и в центре города едва ли можно ощутить ее запах. Уж скорее запах бензина, оставляющий в лужах на асфальте причудливые радужные кружочки. — Тебе не холодно? – спрашивает Камиджо, обняв меня, плотно закутанного в одеяло. — Нет... — А мне очень даже. Только тут замечаю, что он совсем раздет, даже рубашку не накинул... Что-то во мне шевельнулось, какой-то порыв заботы, что ли. Но тут же испарился, и я лишь плотнее запахнулся в одеяло. — Иди. Оденься. Камиджо встряхивает волосами, усмехнувшись и садясь в плетеное кресло за моей спиной. — Минуту назад ты был перепуганным котенком в моих руках. А сейчас опять строишь из себя сволочь. Может, стоит почаще оставлять тебя в темноте? Глядишь, что человеческое проявится. — Заткнись. Это не смешно. — О, несомненно. Испугавшийся чего-то Хизаки-сама — это не смешно... Курит, выпуская в ночь едкий синеватый дым своих любимых сигарет. Странно, мне никогда не нравился их запах, но вкус, затерявшийся в волосах Камиджо, или оставшийся на его губах, заставлял меня сходить с ума и желать его особенно сильно. — Забавно, в темноте ты совсем другой, Хи-тян. — Не называй меня так. Мне это не нравится. — ТАМ нравилось, — кивнул Камиджо головой по направлению комнаты. — Прекрати, хватит... Я спиной чувствую его взгляд. Словно бы вижу его, вальяжно развалившегося в кресле – белая кожа кажется в свете луны синеватой, как у... — Камиджо, иди сюда, пожалуйста. — Да что с тобой сегодня, боже ты мой... Точно дитя себя ведешь. Подходит, обнимает. Кладет голову на плечо, щекочет шею своими волосами. Сегодня они что-то слишком растрепались. — Чего ты боишься, скажи? — Забудь. — Что, даже признаться страшно? — Да пошел ты, Камиджо! – обижено бросаю я, отвернувшись от него, но не выпуская его скрещенных на моей груди рук из своих. — Плохой сон? — Да нет... Это давнее. Из детства. — Mon Dieu*, неужели темноты боишься, Хизаки-сама? Оборачиваюсь. Смотрю Камиджо в глаза – совершенно серьезно, спокойно. — Нет. Скорее, того, кто в ней. — В ней никого нет. — Для тебя – нет. Пока Камиджо со мной, пока его руки согревают, голос не дает уйти в себя и свои психозы, мне становится хорошо и почти не страшно. — Все дети боятся темноты. Но ты-то уже давно не ребенок. Может, тебе к психиатру сходить? — Это не твое дело. Я сам знаю, что мне нужно. — Спать со светом? Или с кем-то? Лучше с кем-то. Чувствовать рядом кого-то более сильного, способного защитить. Но Камиджо – не сильный. Просто он умеет отвлечь меня от мыслей о том, что вот сейчас из тьмы снова, как когда-то в детстве, вынырнет лицо с пустыми глазницами, заставляя оцепенеть от суеверного ужаса, липкого страха, медленно закрадывающегося в сердце. Хотя, когда Камиджо рядом, мы почти не спим. Только как сейчас — засыпая под утро, практически с рассветом. Но почему сегодня я проснулся, когда еще не рассвело? — Посмотри, дали ли свет. — Сам посмотри. — Издеваешься? Я не могу туда зайти. — Руку-то протянуть можешь? Выключатель на стене. Не бойся, никто там тебе ее не оттяпает. И снова, как в детстве, моя рука ползет по стене, ожидая, что сейчас, вот сейчас наткнется на свое спасение. Только тогда рука была поменьше... Тогда – детская ладошка. Сейчас – рука взрослого мужчины с чуть заметными мозолями на подушечках пальцев. С торжеством поворачиваю выключатель. Спальню заливает ярким светом, я чуть щурюсь, сбрасывая одеяло прямо на пол и залезая на кровать. Камиджо смеется, стоя в балконном проеме. Так и не оделся, чертов мазохист. Должно быть, здорово замерз... Лишится голоса – и что делать? Хотя, в общем-то, потеря, надо признаться, не велика. Закутываясь в то самое одеяло, которое минуту назад я бросил на пол, Камиджо ложится рядом. От него чудесно пахнет холодным воздухом и теми самыми сигаретами. Хочется нагнуться и почувствовать этот вкус. Камиджо смотрит долгим взглядом, словно что-то вычисляет. Не люблю я, когда он так смотрит. — Что? — Знаешь, Хи-тян, тебе все-таки не удалось меня провести. — В смысле? — Ты трус. Боишься, что рядом окажется кто-то, кого оберегать придется тебе. Эгоист ты... Отворачиваюсь, наблюдая за медленно розовеющими облаками на горизонте. 16 этаж. По утрам – неописуемая красота. — Может быть. Может быть, мне и вправду страшно, что, увлекшись собственными страхами, я не смогу думать в первую очередь о том, кого люблю по-настоящему. До боли. До бьющего в висок пульса и странной тяжести в груди. Думать о нем, а не о себе... Лелея свои страхи, выхаживая их, доводя до абсолюта. Теру... Вечная минорная нота, выпадающая из общего звука досадным полутоном. Ты не может дать мне ни защиты, ни даже иллюзии того, что я в безопасности. Тебя самого оберегать нужно, глупый. В первую очередь – от такого психа, как я... — А знаешь, ты его недооцениваешь. И очень сильно. — Не твое дело. — Свет не видел еще такого труса. Откуда ты можешь знать, если даже попробовать не хочешь? Мечешься, боишься все чего-то, как ребенок... Ищешь покоя, жаждешь Химеру, когда в шаге от тебя стоит сияющий Агнец. А тебе все равно – подавай Химеру... — Текст напиши, Камиджо-сама. Хит будет. — Идиот. Камиджо – другой. Спать с ним каждую ночь, забываться в объятиях, криках и шепоте, прижиматься к горячей спине, обхватив руками – и так до рассвета. С ним почти не страшно. Камиджо – беззлобный циник, всегда умеющий заставить меня не думать о своем глупом страхе, не концентрироваться на нем. Выкрикивая мне в лицо раз за разом обидное «Сучка!», он бьет меня по щекам, кусает за шею. Называет своей французской шлюхой. И никогда не бывает нежным. Это хорошо — от нежностей меня тошнит... Не думаю о том, в какой именно момент свет гаснет. Не фиксирую – когда. ...Потом, когда все кончено, нам опять же не до нежностей. Расслабленный танец рук по усталому телу, вверх, до ключиц, и снова вниз – к бедрам... Это — не нежность. Это ленивое, почти сибаритское послевкусие. — Хизаки, почему у тебя в доме витает дух какого-то пуэрто-риканского борделя? Удивленно поднимаюсь на локте. — Чего? — Квартира у тебя, говорю, смахивает на Дом веселых девиц! — А у самого-то... Тоже мне, «логово вампира». Камиджо смеется, закинув голову. До чего хорош сейчас, мерзавец. И все начинается заново. Я снова забываюсь, не отмечаю миг выключения света. Почему-то Камиджо больше любит делать это в темноте, вернее – в свете луны, или других отблесков ночного холодного света. И тут уже снова не до нежности. Не люблю, когда он зовет меня ласково по имени или обнимает просто так. Потому что слишком сильно напоминает мне это те самые мгновения, когда я внезапно просыпаюсь в темноте. Их было немного, всего несколько раз... Вот когда мне хочется нежности, как никогда. Вот тогда Камиджо мне нужен по-настоящему. Утром он никогда не будит меня. Уходит привычно – как из своего дома. Не утруждает себя тихо вставать, не шуметь, собираясь... Камиджо делает все собственнически, и я слышу, как он ходит по комнате, собирая разбросанные вещи, шепотом ругается, ища потерянную зажигалку или вспоминая, куда дел пачку сигарет. Такие обычные, будничные звуки. Они дают мне возможность создать себе иллюзию, что ночь никогда не придет. Не будет ТЕМНО. ___________________________________ Mineur — минор Mon Dieu – боже мой