Любимая игрушка

— Ты нас убьешь! — сквозь смех кричит сидящая рядом рыжеволосая красотка. Лиза? Лесли? Лайла? Рэд не может вспомнить о ней ничего, кроме того, что ее имя начинается на «Л». Вроде бы. Он и своего-то не помнит. Мысль кажется уморительной (хоть и чистая правда), и он смеется, запрокидывая голову и полностью теряя из виду дорогу. И жмет на газ. Машина с готовностью взрыкивает, почти заглушая и его хохот, и перепуганный вопль рыженькой Л. В ее голосе пробиваются первые ростки настоящей паники, добавляя звучанию лакомой пикантности. Костяшки на тонких пальцах, отчаянно впивающихся в сидение и приборную доску, трогательно белеют в тщетной попытке удержаться. Ее тело знает то, чего еще не знает она сама, — ей не выжить. Она цепляется за ускользающую жизнь, даже не понимая этого. Он прибавляет скорости, с неестественной легкостью следуя всем изгибам горного серпантина. Человек бы так ни за что не смог. Покрышки визжат, и машину заносит на каждом повороте, но он знает, что может с ней справиться. А даже если и нет… — Тормози, придурок! Мы же сейчас разобьемся! Вот, теперь это уже полноценная истерика, с удовольствием отмечает про себя Рэд. Его ноздри жадно раздуваются, втягивая тяжелый, душистый аромат человеческого страха. Он невольно облизывается, бросая на рыжую долгий плотоядный взгляд. Единственное, что она замечает, — что он снова не смотрит на дорогу. Идиотка. Доверху накачанная наркотой и бухлом идиотка. Интересно, получится ли определить точный коктейль ядов в ее крови по вкусу? Он вжимает педаль в пол до упора. Новехонькая грифельно-серая ламборджини с оглушительным рыком рвется вперед и, кажется, едва не взлетает. Словно настоящий ураган, покоренный и покорный. Если бы у Рэда по-прежнему билось сердце, сейчас оно, наверное, вылетало бы из груди, заходясь от чистого восторга. А может, и от страха, как у застывшей в ступоре на сиденье рядом Л, похожей на рыжеволосый манекен с выпученными глазами и бумажно-белым лицом. На прокушенной губе выступает капелька крови, почти неразличимая на ярко-алом помадном фоне. Рэд искренне пытается вспомнить, испытывал ли когда-нибудь такой же страх, но не может. Если и да — это было чересчур давно. Ощущение потерялось где-то в веках вместе с его настоящим именем. Ноздри щекочет запах крови, и бездонная яма внутри разевает свою ненасытную пасть еще шире, требуя немедленного наполнения. Прямо сейчас. Как жаль, что он всегда плохо реагировал на требования, даже собственного организма. Тем более его. Одним резким движением он выворачивает руль, отправляя машину прямо в громаду тянущегося вдоль дороги скального массива, и салон снова наполняет его громкий раскатистый смех, идеально вплетающийся в рев мощного двигателя — словно два зверя, признавшие друг друга. И как водится, выживет только один… Рядом раздается тонкий и высокий, почти нечеловеческий писк, тянется, тянется, тянется… и наконец обрывается, тонет в скрежете сминающегося металла. Выбираясь из дымящейся груды обломков, Рэд по-прежнему смеется, но уже тихо, почти беззвучно. И зло — волна безудержного веселья, как всегда, быстро спадает, оставляя после себя лишь привычное раздражение. И голод. — Не больно-то и хотелось, — пожимает он плечами, отбрасывая назад чуть вьющиеся пряди смоляных волос, глядя на развороченный, искореженный кузов еще недавно прекрасного автомобиля. Машину и правда жалко, она еще не успела ему надоесть. Да и кровь этой рыжей дурехи зря пропала… А ведь он планировал ею сегодня закусить, только чуть позже. И угораздило же ее саму себя поранить… То, что раньше было одеждой, лохмотьями висит на его стройном, гибком — и абсолютно неразрушимом — теле. Видимо, придется заглянуть домой, прежде чем продолжить. Благо ночь едва только началась, а значит, он успеет навестить свою любимую игрушку до того, как она уснет, свернувшись на кровати жалким комком, всегда вызывающим у него ассоциацию с ежом и закономерное желание потыкать палкой. Или ударить. Правда, еще ни разу он не сделал ни того, ни другого. Ей везет. Ей почему-то уже довольно долго везет… А значит, везение скоро должно закончиться. Тонкие губы растягиваются в широкой предвкушающей улыбке. Не оглядываясь, он направляется по горному серпантину дальше на юг. До виллы не больше мили, дневная духота уже начала уступать горной свежести, и прогулка обещает быть почти приятной. Возможно, сегодня даже никто из слуг не распрощается случайно с головой или сердцем.

***

Когда он, переодевшись, перекусив и все-таки лишив одну из своих любовниц совершенно лишней для нее, на его взгляд, головы, наконец добирается до крохотной квартирки в пригороде, его любимая игрушка уже находится в постели. Правда, еще не спит, и на какой-то момент ему даже кажется, что она его ждала. Впрочем, тогда она бы наверняка взяла какую-то другую книгу, что-нибудь показательно умное, с заковыристым названием, а не дешевенький романчик в мягкой обложке. — Здравствуй, Сара, — мурлычет Рэд, выныривая из темноты неосвещенного коридора, бесцеремонно, как и всегда, вторгаясь в ее спальню, в ее убежище, туда, где она наиболее уязвима. Хотя ему сложно представить, где подобное существо могло бы быть не уязвимым. Быстрый судорожный вдох — воздух на короткий миг застревает у нее в горле, и ее крохотное сердце спотыкается, замирая. Она роняет книгу на колени и вскидывает на него широко распахнутые, испуганные глаза. — Рэд? — Скучала? — Он присаживается на кровать возле ее вытянутых ног, насмешливо ухмыляясь и окидывая ее медленным, нарочито внимательным взглядом, под которым она привычно скукоживается, снова становясь невыносимо похожей на пытающегося свернуться ежа. Короткие пепельные волосы, тонкое бесцветное лицо с мелкими чертами — и неожиданно темные радужки, в которых едва можно различить черные дыры расширенных зрачков. Еж и есть. Ну, или мышь, учитывая ее тощее слабое тело. — Конечно, — отвечает она, вызывающе выпячивая подбородок. И украдкой тяжело сглатывая при этом. Рэд ухмыляется еще шире: в ее попытках казаться храброй есть что-то особенно притягательное. Наверное, потому, что даже такой дурочке, как она, должна быть понятна вся бесполезность этих потуг. — Маленькая лгунья… — его голос опускается до хрипловатого полушепота, ладонь по-свойски скользит по прикрытой тонким одеялом ноге. Ее тело не привлекает его ни капли, но страх… Ее страх — совсем другое дело. — Зачем ты?.. Что тебе снова нужно? — Снова? А разве я что-то уже получил? — Он в притворном удивлении приподнимает левую бровь. — То есть мое время не в счет? — Будто тебе есть на что — или на кого — его тратить, — пренебрежительно фыркает, с удовольствием замечая, как наполняются невольными слезами ее темные глаза. Конечно, она тут же отворачивается, пытаясь спрятать обиду, но ему и не надо видеть. Правда ранит больнее всего, это он и так знает. Как и знает, что сказать, чтобы сделать как можно больнее именно ей. Что не перестает его удивлять, впрочем, так это ее способность искренне обижаться на его выпады. Будто даже сейчас, спустя столько встреч (десять? двадцать?), она все еще ожидает чего-то другого. — Чего ты хочешь, Рэд? — устало выдыхает она, обессиленно откидываясь на подушки, сложенные высокой горкой в изголовье. Она не может долго сидеть без поддержки. Как и стоять. И ходить. Чаще всего она передвигается в инвалидной коляске, лишь изредка позволяя себе отчаянную смелость — положиться на одну лишь трость, да и то только в пределах квартиры, зная, что в любой момент неуклонно слабеющие мышцы могут снова подвести. И тем не менее… — Ничего, что могла бы мне дать ты, — внезапно перестав ухмыляться, отвечает он честно. Впервые, удивляя этим прежде всего себя. Хотя если судить по внезапно неуверенному, ищущему взгляду, которым она впивается в его лицо, — не только себя. Последние несколько сотен лет его зовут Рэд, и больше всего на свете он хочет умереть. Нет, вранье — это единственное, чего он действительно хочет. Все двадцать два года своего болезненного и унылого существования Сара отчаянно сражается с собственным постепенно слабеющим телом, и больше всего на свете она хочет жить. По-настоящему. При всей непохожести у них есть кое-что общее (и Рэд не устает смеяться по этому поводу: если бы он верил в богов, то сказал бы, что у них отменное, хоть и явно извращенное, чувство юмора) — им никогда не получить желаемого.