Любимая игрушка

В хижине воняет прелым сеном, немытым человеческим телом и кровью. Хотя нет — кровь пахнет, дразняще, одуряюще, но ее пьянящий аромат почти теряется в невыносимом смраде человеческого жилья. Крови нужно больше. Единственный источник — единственный еще живой источник — находится возле тускло тлеющего очага у дальней стены, сидит неподвижно, будто вырезанная из дерева статуя племенного божка. Если бы не глаза — сходство было бы полным. Но глаза, маленькие, черные, утонувшие в тяжелых складках морщинистых век, разбивают иллюзию вдребезги — даже самая искусная резьба не в силах передать такую ненависть. Рэд улыбается. Где-то на краешке сознания мелькает ощущение, что сейчас… нет, там, тогда его звали по-другому, но он отмахивается — неважно, даже если бы он мог вспомнить. Он улыбается и окидывает удовлетворенным взглядом слабо освещенное красноватыми отблесками умирающего пламени пространство хижины. Все вокруг — красное. Огонь и кровь. Прекрасная картина. Жаль, что ничтожество, ютящееся у стены и бормочущее что-то себе под нос, не в состоянии оценить ее мрачную красоту. Сидит, уставившись на него, не удостаивая даже мимолетного взгляда тела своей родни на залитом кровью земляном полу. Кажется, он за все время ни разу на них не посмотрел, даже пока они были еще живы и молили о пощаде. Или о помощи? Рэд не очень хорошо понимает их примитивный язык, так что кто знает. — Говорили, ты колдун, — неторопливо говорит он, презрительно вздергивая верхнюю губу и чувствуя, как стягивает кожу застывающая в уголках рта и на подбородке кровь, — соврали, как я посмотрю. Вероятно, «колдун» его даже не поймет, но Рэду нравится произносить свои мысли вслух. Нравится озвучивать жертвам неизбежное. Нравится быть глашатаем судьбы… Да что там глашатаем — самой судьбой, тем, кто решает, кому жить, а кому умереть. Впрочем, нет, не совсем верно: он всегда определяет только одно — когда именно они умрут. То, что умрут, — это непреложность. Вот и сейчас ему хочется притвориться, что сидящий перед ним человечек его понимает, осознает приближение смерти и — боится. Хотя в устремленных на него темных глазах Рэд видит далеко не страх и даже не смирение. И это раздражает. Невыносимо злит на самом деле. Особенно то, что он не знает, чем стереть этот отвратительно самоуверенный, совершенно не приличествующий жертве взгляд. В конце концов, старый сморчок только что был свидетелем резни, в которой погибла не только его деревня, но и вся его семья, и наверняка понимает, что теперь его очередь, а всей его реакции — жгучая ненависть. Не бессильная, нет, такая, будто он и вправду что-то может сделать… будто все происходит по его, жалкого старикашки, плану. И Рэд думает… А не оставить ли его в живых? Оставить в этой переполненной запахом крови и страха хижине среди трупов его родни… Людям такое не нравится, это он помнит. Знает. Люди боятся оставаться в одиночестве, наедине со своей памятью и совестью, особенно такие старые люди, которым нечего уже ждать от будущего, зато есть о чем жалеть в прошлом… Не станет ли это наилучшим наказанием за высокомерие этой никчемной букашки? — Я сегодня добрый, — объявляет он, широко раскинув руки, — живи, старик! Разве это не то, чего ты хочешь? — не утерпев, ухмыляется напоследок. Победа все равно будет за ним. — Судишь по себе, кровосос? — неожиданно четко, даже без акцента, произносит старик. — Превратился в монстра, только бы прожить подольше… — Не подольше — вечно! И я… — Ты будешь жить вечно. — Ты глухой, старик? Или последние остатки разума своими сорняками выкурил? Конечно, я буду жить вечно, в том и прелесть. — О да. Именно в этом. — Высохшие морщинистые губы растягиваются в улыбке, триумфальной, почти блаженной улыбке, и Рэду впервые становится не по себе. — Ты будешь жить даже после того, как жизнь утратит для тебя всякий смысл. Ты будешь жить, даже когда самым сильным — единственным! — твоим желанием станет смерть… — Да ты совсем дурной, старик! — Ты будешь жить, — не слушая, продолжает говорить этот сумасшедший; что-то внутри кричит Рэду, что он должен остановить его, немедленно, прямо сейчас, пока еще не слишком поздно, но он просто смеется, стоит, смотрит на чудного старикашку и смеется, — пока не выпьешь жизнь до последней капли из любимого существа. Будь проклят. На полузатухшие угли падают какие-то травы, вспыхивая внезапно ярко и заволакивая хижину вонючим, едким дымом, а в иссохшуюся грудь входит длинный костяной нож, неизвестно откуда взявшийся в старческой руке. — Спасибо за благословение, — издевательски кланяется уже трупу Рэд, — теперь я точно знаю, что мне ничего не грозит примерно так… ах, да, вечность! Разворачиваясь к выходу, он все еще продолжает смеяться. Но как только просыпается — смех прекращается, будто отрезали. Он не любит вспоминать ту деревушку, и ту хижину, и того старика с его безумными разговорами. И не вспоминает. Что не мешает, однако, проклятому колдуну раз за разом пробираться в его сны, превращая его обычное дурное настроение в сверхотвратительное. Похоже, сегодня жизни лишатся не десятки, а сотни. Если бы еще это помогало…

***

— Ждала меня? — спрашивает он, развалившись на диване и беззаботно улыбаясь. — Ручаюсь, соскучилась безумно. — Я занята, Рэд, — отвечает Сара, не отрываясь от экрана ноутбука. Ее руки лежат на специальных подставках, пальцы правой время от времени деловито щелкают мышкой. Брови сурово сдвинуты, образуя крохотную складку между ними, и все вместе это придает ей непередаваемо забавный вид. Сосредоточенный еж. Суровый сосредоточенный еж. Или мышь. Рэд не может решить, что смешнее. На его смех она наконец поворачивает голову, пронзая его полным раздражения взглядом. Какая смелая мышка! Или, скорее, глупая. Он смеется еще громче. Вряд ли она догадывается, как ей повезло, что сегодня он начал утро с генеральной чистки рядов своих слуг, любовниц и прочих прихлебателей. Собственно, всех, кто под руку попался, не сумев уловить его настроение и вовремя спрятаться. Рэд называет это естественным отбором — выживают только те, кто поумнее. Ну, или поудачливее. Вот как эта конкретная очень уж удачливая мышка, даже не подозревающая о своем везении. Наверное, это тоже полезная черта, верно? Как бы там ни было, но пока она устраивает его именно живой. И даже невредимой, если не считать потрепанного самолюбия. — И чем же ты занята, о мисс Акула Бизнеса? — Работаю. Как ты прекрасно знаешь. В ее голосе слишком уж много яда — и совсем нет страха. Это следовало бы исправить, обязательно, вот сейчас… Но жажда действовать так и не появляется, и даже его неистощимая фантазия молчит, не желая подсказывать подходящий — и не сильно затасканный — вариант устрашения. Почему-то ему хочется быть сейчас оригинальным. Или вообще никаким. Остатки веселья вдруг смывает огромная волна тягучей удушающей усталости. Или это грусть? Не самая знакомая ему эмоция, но вроде похоже, насколько он помнит. Насколько помнит… В том-то и проблема, что помнит он очень и очень немногое. Нет, никаких проблем с последними веками, но вот то, что было раньше… Вероятно, человеческий мозг все же не приспособлен для такой долгой жизни. А может, дело в нем, в его упрямом желании забывать. Менять дома, менять города и страны, себя, людей, вид из окна и вид вокруг. До тех пор, пока даже он сам уже не сможет сказать, что из этого настоящее. Который он настоящий. Грустил ли он когда-нибудь? Сосредотачивался ли на каком-нибудь деле с такой же абсолютной серьезностью, как вот сейчас Сара, целиком и полностью? Да и было ли у него когда-нибудь какое-то дело, стоящее такой сосредоточенности? Рэд раздраженно встряхивает головой. И откуда только такие странные мысли? Будто нечем больше заняться с любимой игрушкой, кроме как о всякой ерунде думать. Одним плавным движением встав с дивана, он идет к Саре, удовлетворенно замечая внезапное беспокойство в темных глазах. Кажется, мышка все же не совсем лишена инстинкта самосохранения. — Что?.. — Ну-ка, покажи, — приказывает, склонившись к ее плечу. Не то чтобы он не знал, чем именно она занимается, или не видел раньше на самом деле… Да даже сама Сара наверняка догадывается, что он уже давно перерыл всю ее жизнь, вплоть до давно заброшенных аккаунтов на сайтах знакомств (это была слишком уж соблазнительная тема, чтобы он мог удержаться и не поиздеваться над нею всласть). Но ее дыхание так красноречиво прерывается на мгновение, и плечи напрягаются так беспомощно, и голубая жилка на тонкой шее начинает пульсировать чуть-чуть быстрее… И ее чистый сладкий запах с дурманящими нотками живой крови, взывающей к нему из тюремных лабиринтов ее сосудов, обволакивает Рэда, как мягчайшее одеяло, заставляя склониться еще ниже, скользнуть губами от основания шеи до уха, всего в миллиметре от бледной и тонкой, почти прозрачной кожи… Внезапно Сара делает резкий, рваный, будто последний, вдох, и он отстраняется. Но не отходит. — Показывай, — гораздо тише, хрипловато, почти похоже на просьбу. Ее пальцы дрожат, когда она послушно листает свои работы, и Рэд смотрит на них, не видя. Он и вправду и так знает, что там, — она создает миры. Точнее, чаще воплощает созданные другими, дает им форму и выражение, пусть и в виртуальных образах. Но иногда это только ее фантазии. И последние — самые причудливые, самые неожиданные, самые… свободные в своем неподчинении правилам обыденности. «Что у тебя в голове, Сара?» Этого он не спрашивает. Вряд ли бы она смогла ответить, даже если бы захотела. Вряд ли для нее, запертой в тесной кирпичной коробке, есть разница между миром за несколько миль от дома и теми, что рождаются в ее сознании. И то и другое — нереально. Для нее — нереально.