Разорванные струны нашей жизни

       Я впервые встретил тебя, когда мне было десять. Ты выглядел очень счастливым, когда выбежал из дверей музыкальной школы и бросился к своей маме. Обнял ее, и закричал: «Меня взяли! Они сказали, что у меня настоящий талант, мамочка!». Твои глаза горели желанием учиться здесь, в то время как я с унылым видом плелся в кабинет чтобы пройти вступительный экзамен. Я поступил, хоть и с натяжкой, ведь желания играть на чертовой скрипке, у меня совершенно не было. Это была прихоть матери, которой я был обязан подчиниться.        Мы попали в разные классы, ты был в более сильной группе, в то время как я с трудом даже держал инструмент, а о нормальной игре на нем и речи не шло. Я полгода мучился с этим орудием пыток. Ты же в это время, приходил на каждое занятие с улыбкой до ушей и даже ни разу, как мне казалось, не опоздал. В гардеробе передо мной постоянно мелькали твои нелепые рубашки, но я ни разу к тебе не подошел, не заговорил, я лишь наблюдал.        Рождественский концерт, здесь я впервые услышал как ты играешь. Нет, ты просто влюбляешь в себя, а не играешь. Музыка, казалось пронизывала мое тело, я будто забыл, как дышать. То, что ты вытворял на скрипке, нельзя назвать просто музыкой, это нечто необъяснимое, что нельзя описать, нельзя понять, можно только прочувствовать. Я будто сошел с ума в тот день, и рассудок ко мне больше никогда не вернулся.        Теперь я всерьез увлекся скрипкой. Я мечтал попасть в твой класс, играть вместе с тобой, общаться и стать друзьями. Я был просто одержим этой идеей, не мог думать ни о чем, даже на школу забил, лишь бы сосредоточить все свое свободное время на музыке. Когда успеваемость начала конкретно падать, мне был поставлен ультиматум: «Или ты нормально учишься, или двери музыкальной школы для тебя закрываются на всегда». Моя жизнь превратилась в ад, теперь я был должен выкладываться на полную во всем. Я перестал представлять свою жизнь без энергетиков, ведь день я посвящал музыке, а ночь урокам. Единственное, что меня удерживало «на плаву», это мысли о том, что я все ближе к тому, чтобы достигнуть своей цели. Мое здоровье знатно подкосилось, и весной врачи поставили диагноз — бронхиальная астма. Это был приговор, я не мог жить без ингалятора, и делать даже обыденные вещи стало в разы сложнее. С каждым днем становилось хуже ,и в итоге меня положили в больницу, где я провел несколько месяцев. Мало того, что врачи пришли к выводу, что астма стала хронической, так еще и я пропустил все экзамены в музыкальной школе, и все мои старания, чтобы попасть в твой класс, покатились к черту.        Я сдался? Нет, я все лето мучил скрипку. Хоть я и на 1/100 доли не приблизился по качеству игры к тебе, но то, что звуки, которые издавал инструмент в моих руках, перестали вызывать кровотечения из ушей, уже радовало. Я играл каждый день, а иногда и ночью. Как-то раз, мою мать это так достало, что она чуть не разбила скрипку. Теперь я уходил играть на школьный двор. Здесь я познакомился с Биллом, он гулял со своим младшим братом и услышал мою «музыку». Денбро говорил о том, что я напоминаю его одноклассника, который также помешан на скрипке.        «Смотри, Это же Р-ричи, я тебе о нем г-говорил! Ричи! Иди сюда!» — указывая на фигуру за забором, прокричал Билли.        Парень, услышав голос, повернулся к нам и с улыбкой приблизился. Не может быть…мне не могло так повести… Это же ты. Аляпистая рубашка нараспах, явно не по размеру, я обожал все эту ужасную одежду, когда она была на тебе. А эти прекрасные черные кудряшки и длинные тонкие пальцы, это определенно ты, но, что за огромные очки, которых никогда я на тебе не видел? Красно-коричневая оправа, закрывавшая почти по лица, даже она не могла тебя испортить. Мои мысли прервал звонкий голос.        — Билл, неужели ты наконец-то нашел себе парня? — с усмешкой произнес ты и поправил очки.        — Т-тозиер, ты отврат-тителен. Вот с-скажи мне, твою голову хоть иногда п-посещают ад-декватные мысли, а?        — Конечно, когда я вижу слезы твоего брата, от того, что я вошел в него слишком резко, меня посещают мысли о том, что я педофил, но потом я представляю на его месте, — ты замолчал, и прищурившись перевел взгляд на меня, — твою мамку, и мне становится спокойнее.        — Ты несешь откровенный б-бред, Ричи. Ты даже не знаком ни с Эдди, ни с его м-мамой уж тем более.        — Так тебя Эд зовут? — ты вновь обратился ко мне.        — Нет, Эдвард. А Эдди, просто сокращенное.        — А я решил, что Б-билли, опять заикался, когда произносил имя «Эд», — ты начал передразнивать друга.        — Я вообще-то п-просил не шутить про мое п-произношение и про моего б-брата.        — Ой, сеньор, простите, — ты наиграно поклонился и залился смехом, — о, скрипка! Эдс, ты играешь?        — Да, мы вообще-то… — но я не успел договорить, как тебя кто-то окликнул и ты, попрощавшись с нами, убежал.        — Не п-парься, он всегда такой, — Билли улыбнулся мне, — Я т-тоже пойду, меня Д-джорджи ждет дома, чтобы я с ним п-поиграл. Ричи Тозиер…       Ричи Тозиер…             Ричи Тозиер…        Это имя идеально тебе подходит.        С того дня, я больше тебя не видел, так же как и Билла. Я встретил его только под конец октября, около школы. Как оказалось, он с семьей переехал и вернулся сейчас только за какими-то вещами. Единственное, что я хотел у него спросить, не знает ли он, почему ты бросил музыкальную школу. Я был готов услышать много, например, что тебе надоело, или то, что ты перешел в другое место, но не то, что произошло на самом деле…        Из рассказа Билла, я узнал, что твои родители и младшая сестра разбились в автокатастрофе. Ты переехал к тете, в соседний город, потому, что она стала твоим опекуном. Я долго пытался представить, что ты пережил, но так и не смог. Я ужасно сожалею, что не могу быть рядом с тобой и помочь справиться со всем этим, ведь я никто, ты даже имени моего, скорее всего, не запомнил.        Было больно осознавать, что я больше никогда не увижу, твою прекрасную улыбку, не услышу твоих дуратских и неуместных шуток, больше не испытаю то, что происходило со мной, когда я слышал то, как ты играешь на скрипке. Мне хотелось заплакать, но я знал, что это не поможет. Ничего уже не поможет.