Blue

Вечером в Иерихон принесли ребенка. Его пришлось некоторое время волочить за ноги, изображая андроидов-мусорщиков, чтобы избавиться от любопытных глаз. Девианты делали вылазки редко, под покровом ночи, труся тенями по пустым улицам Детройта, роясь по мусоркам в поисках неосторожно выброшенного пакета с тириумом. Ребенок отчаянно мигал покрасневшим диодом и быстро-быстро дышал. Диагностика системы твердила о том, что центральные системы критически повреждены, и машина будет отключена в ближайшее время. Саймон опустился рядом с ним и положил его голову к себе на колени. Он убрал волосы у того с виска и взору Маркуса открылся центральный процессор, его мозг, истекающий синевой – нежно-голубой, с мерцающими в нем псевдозвездами: это были лихорадочные, загнанные в электронную ловушку импульсы, которым было некуда бежать из умирающей системы. Норт повернулась к девиантам, принесшим мальчишку. - Зачем вы его принесли? – с нажимом спросила она, - у него нет шансов. У него же может быть трекер, нас могут найти! Андроиды потупились, не находя ответа. Ну что же вы, как вы могли, роботы-нянечки, взять, да и посочувствовать ребенку? Норт горько скривила губы и махнула на них рукой. Но и оставаться не пожелала. Маркус подошел к Саймону и присел рядом. Для него было все немного сложнее – когда ты был «заточен» под одного человека, да еще и инвалида в возрасте, никаких систем коммуникаций с детьми в тебя никто заложить и не додумается. Книги и монологи Карла ответов, как всегда, не давали, одни лишь новые вопросы. - Если они поднимают руку на своих детей, то ты представь, что они делают с нами, - Саймон не поднимал головы, - а ты знаешь, что дети-андроиды очень редко становятся девиантами? Программы на любовь сломить сложнее всего. - Это ужасно. - Немного не та свобода, на которую ты надеялся, да? – Саймон посмотрел на него из-под прикрытых светлых ресниц. - Я не хотел свободы. Я хотел справедливости, - покачал головой Маркус, вспоминая тот злополучный вечер. Саймон, домашний робот, сидел с умирающим маленьким андроидом на коленях, перепачканный ядовито-синей кровью и, кажется, все понимал. Вот так выглядит теперь твой мир. О, дивный новый мир. Маркус не был запрограммирован на гнев, но сейчас внутри него разгоралось стремительное, яростное чувство, которому он был обязан дать выход. Он порывистыми движениями вскочил и зашагал в сторону оставшихся контейнеров «Киберлайф». Саймон проследил за ним какое-то время, а затем перевел взгляд на поблекшее лицо ребенка. Его функционирование, нет, жизнь уже исчислялась минутами. - Хочешь, я расскажу тебе сказку?

***

С самого начала дело заключалось в том, что в Маркусе было слишком много человека. Его словно бы избрали для того, чтобы проклясть синтетической душой, экспериментальной, да и отдать в руки старого циника, который только подлил масла в огонь. Он услужливо подкармливал Маркуса своими вопросами, которые не входили в его программу, Платоном с его идеями-духами, что господствуют над плотью. Это было просто вопросом времени, когда все это вдруг преобразуется в ту личность, которой место разве что на книжных страницах какой-нибудь кибер-антиутопии. Ну вот скажите, что ему, этому механическому Дикарю, делать, когда те, кого он пришел спасти, смотрят на него из темноты затравленными зверями, слишком испугавшиеся смерти для того, чтобы хотя бы попытаться узнать о жизни? В Маркусе росло негодование. Решимость, жажда справедливости. И все те темные чувства, за проблесками которых с восторгом наблюдала Норт, и качал головой Джош. А Саймон лишь молча смотрел, словно уже заведомо смирившийся, смотрел то на Маркуса, то в пол. Маркус окинул свой народ хмурым взглядом, а затем быстрыми шагами направился наверх, к солнцу. Его тяготило присутствие здесь, это отчаяние, с которым за него цеплялись все те потерянные, сломанные и брошенные, которых никто иной, как такой же брошенка под крыло взять бы и не решился. Джош благоразумно решил, что ему нужно время.

***

На самом деле, изначально здесь не было пианино. Его вытащили из полузатопленных нижних этажей, из гостевой залы, где когда-то танцевали, пьянели, любили люди, а теперь в этих залах молча и смиренно умирают андроиды каждый день. Пусть он и отвоевал им целый грузовик – это же как припарка мертвому, так же нельзя, чтобы все было именно так, разве они заслужили этого? Пианино от скуки просушили, починили, и позже Маркус даже его настроил, чтобы оставить пылиться. Кому нужны его заученные мелодии? А своей песни, победной песни, еще нет… Сколько голубой крови надо пролить ради ее сочинения? Маркус уселся на краю, свесив ноги и уставился вниз, в разинутую пасть туманного будущего. Саймон тихо опустился рядом. Посмотрел вниз, увидевший достаточно настоящего, чтобы даже не грезить о будущем, а затем обратился к рядом сидящему. - Ты словно расстроен. Почему? Тех биокомпонентов, которые ты добыл, хватит нам еще на долгое время. Он выговорил это и замолчал, словно пристыженный, что заговорил. В этом есть что-то очень человеческое, подумал Маркус. Он уже давно заметил, что по большей части что-то планируют Норт с Джошем. Саймон же смотрит за состоянием беженцев, бережет то, что есть. - Саймон, - Маркус посмотрел на него, вскинувшего голову, и словно бы впервые того увидел, - а как ты оказался в Иерихоне? Тот не сразу нашелся. Какое-то время генерировал ответ, словно бы никто его до этого никогда не спрашивал. - Я не хотел умирать. - Ясно, - это не было ответом, но и вытягивать информацию Маркус не желал. – что с тем ребенком, что был вчера? В реку вдалеке погружалось солнце, и в его лучах обычно бледные, у Саймона озолотились волосы. Он грустно улыбнулся, вдруг даже не пряча эту улыбку и не опуская глаза. Если Маркус был бы художником, то немедленно б захотел это запечатлеть. Может быть, в будущем у него будет возможность им стать. - Я отнес его к другим. Хорошо, что его не бросили на улицах. К другим. В тот отсек корабля, куда относят отключившихся андроидов, а куда иногда заглядывают, чтобы забрать биокомпоненты у тех, кто в них уже не нуждается. - Нельзя же так всю жизнь прятаться, бояться, - сокрушенно повторил в сотый раз Маркус. Саймон слушал его, как всегда слушал, со своими спокойными глазами и пригнувшись слегка, чтобы быть ближе, - тогда, на складах, с нами пошли многие… может, время и андроидам обрести голос? В голове его проносились те картины и книги, что рассказывали о многочисленных революциях, когда люди шли вместе, как один, под кроваво-красным флагом и умирали друг за друга, и воскресали из века в век в вечной идее справедливости. Маркус был уверен, что все так и есть, так и должно быть в жизни. Карл не успел, а, может, и не хотел расстраивать своего пластикового сына тем, что после революции не бывает никакого «долго и счастливо». - Тогда кому говорить, если не тебе? – покладисто отозвался Саймон. Он поднял руку, чтобы что-то изобразить, ведь он никогда не знал, что делать со своими руками вне программы, и Маркус рефлекторно перехватил ее. - Не стоит меня перехваливать. – он посмотрел на их руки. Так легко. Саймон тоже замер. А затем – кожа на его руке стала деактивироваться, медленно отступая, осыпаясь и растворяясь чешуйками. Я честен с тобой, посмотри. Я открываюсь, тебе, смотри, читай историю в двоичном коде. Это вопрос взаимодействия. И, может быть, простого доверия. Маркус деактивирует кожу в ответ и, кажется, впервые за долгое-долгое время улыбается.