Blue

Непогода пришла к ним в воскресенье. Маркус, Норт и Саймон только вернулись с очередной конференции по вопросом кооперации андроидов и людей, теперь уже проходившей в Вашингтоне, и, не успели они положить сумки со своими немногими вещами, как Саймон подошел к окну и открыл его, впуская буйный ветер в их старый печальный особняк. Норт смотрела на темный ветер, который одним мощным порывом смахнул всю майскую пыль с дорожек и закружил ее в вихре своего танца. Ей хотелось выйти к нему наружу, к этой природной злобе, но, конечно же, она осталась на своем месте. - Будет дождь, - произнес Маркус как само собой разумеющееся. Он всегда констатировал факты и говорил за них троих. - Это хорошо, - отозвался Саймон, не поворачивая головы, - в этом мае редкостная засуха, а теперь розмарин и туберозы напьются сполна. Они вернулись к своим сумкам: Маркус выкладывал планшет и свои бумажные книги со множеством заметок, Саймон доставал свитер, а Норт смотрела на дно своей полой сумки, туда, где у нее лежали швейцарские ножи. Это максимум, который она смогла пронести – без лезвий или пуль она чувствовала такой сильный страх, что уж лучше бы оставалась одна здесь во время всех конференций и встреч. - Джош, наверное, не придет сегодня, - сказал задумчиво Саймон, - под такими сильными дождями опасно ходить. - Мы встретим его завтра, - кивает Маркус и в приветственном жесте проводит рукой по клавишам рояля – тот отзывается на его прикосновения мелодичным звуком. Норт садится на подоконник, поджав к груди колени. Ее всю пронизывала дрожь от нарастающего внутри чувства вязкости. Если бы она была человеком, то Саймон бы предложил ей выпить чего-нибудь теплого и греющего, а Маркус бы обернул, как в собственные объятия, в шерстяной плед. Но Норт была пластиковой шлюхой, и ей не нужно было всей этой бутафории. Норт была и будет девочкой, очнувшейся во время войны и вечно ей сражаться на поле боя, да хоть с кем, пусть даже с самой собой. Маркус ушел наверх, а Саймон скрылся на кухне. Норт осталась одна в этом печальном и старом, как его былой владелец, особняке. После смерти Карла его человеческому сыну достались вилла в Испании и фонд в таких цифрах, которые Норт сложно вообразить. Маркусу же отошла остальная половина наследства, в том числе и этот особняк. Норт думает о Карле и о том, как тот умер этим апрелем, когда андроиды и люди уже учились принимать друг друга и как в то утро она пришла, крадучись, чтобы раздвинуть шторы навстречу новому дню. Она не сразу приняла Карла – но Маркус был его сыном, и Карл любил его, как только может любить человеческое существо. Сердца Маркуса и Норт были совместимы, их воспоминания – разделены напополам, и не в ее силах было противиться такой привязанности со стороны человека. Карл говорил, что она напоминала ему о девушках его юности: с горящими глазами, боевых и невыразимо прекрасных. Карл много чего ей говорил, но в то утро она пришла проводить его в новый день, а он решил остаться в предыдущем. В тот день небо было светлым и ярким, а Маркус плакал, как никогда не плакал на памяти Норт, а та никак не могла понять, зачем же его модели имитация слез. Она стояла рядом, держа за руку и вынося его горе напополам с Саймоном, и стирала слезы, как послушная и верная «девушка». Но никак не могла взять в толк, зачем же. Сейчас же небо было серым и студенистым, и Норт прислонилась лбом к стеклу и стала грезить наяву. Вот бы ей стать ветром, таким же темным и яростным, как ее не-душа, и взмыть туда, наверх, чтобы выжать все слезы из неба, чтобы обратить землю вспять, умыть ее и утопить, чтобы ничего не было, кроме бессмертного океана. Норт грезит об океане, и это жалко и горько, потому что пластиковая девочка никогда того не видела. Только отблеск влажных вод в воспоминаниях Маркуса. - Норт, с тобой все хорошо? – спрашивает Маркус, возвращаясь в гостиную. Сразу становится как-то теплее и уютнее. Это от любви ли, думает Норт. Он подходит к ней и смотрит на то же небо, что и она. - Да. Просто думаю, – андроид не хочет делить эту свою вязкость с ним, не хочет его портить и расстраивать, дурная, грязная Норт. - Что хочешь делать сегодня? – поняв все, Маркус присаживается рядом и внимательно смотрит на нее своими волшебными глазами, - сейчас мы с Саймоном будем учить Дебюсси. Хочешь с нами? - Как ты представляешь? В шесть рук? – издевательски бросает Норт. – я не хочу, Маркус. - Хорошо. Тогда что ты будешь делать? Норт медленно начинает раздражаться. - Зачем мне что-то делать, Маркус? Я могу ничем не заниматься, я могу не пытаться притворяться тем, кем я не являюсь, - Норт схватилась пальцами за свою косу и вонзила ногти в переплетенные волосы, - мне не надо избавляться от скуки, ее у меня нет. Ну вот и молодец, Норт. Расстроила его. Как всегда, расстраиваешь. Норт так и продолжала сидеть у окна, слушая дождь и слушая, как ладно и красиво играют Маркус с Саймоном. У них не было проблем – их системы были совместимы, они понимали друг друга в своей любви к миру и надежде на лучшее будущее. Норт не надо поворачивать голову для того, чтобы убедиться в том, как они касаются друг друга в процессе игры. Она не ревнует. Этой рудиментной эмоции нет в ее арсенале. Шлюха не может ревновать. Во время революции все было намного проще для них.

***

Дождь лил весь день, не усиливаясь, но и не затихая. Звук воды, падающей на землю, был монотонным и спокойным, таким, что Норт могла бы погрузиться в дрему. Но нет. Как только ночь скрыла от нее дождь, Норт поднялась с подоконника и пошла наверх. Они переходили в спящий режим вместе, всегда перед этом разделяя свои мысли и чувства. Это подобие близости Норт всегда считала тратой времени, но сейчас, увы, ей ничего больше не остается. Норт укладывает свою голову у плеча Маркуса, слыша, как толкает тириум по биокомпонентам его насос. Она протягивает руку и сталкивается пальцами с Саймоном. Их руки такими и остаются до утра. Норт чувствует себя пустой и стылой, как дождливый ветер. Утром они спустились на первый этаж и посмотрели в окна, проверяя сады. Бурая и твердая майская земля превратилась за ночь в темное вязкое месиво, похожее на дешевое мыло. Между цветочными ящиками бежали быстрые ручейки. - Надо перенести их в коридор, - быстро сказал Саймон и пошел под дождь. Работа втроем будет быстрее, решает Норт и идет ему помогать. Она не понимает, зачем он играет в садовника, будучи при этом роботом-нянечкой, и зачем ему выращивать лекарственные растения тогда, когда в доме не осталось никого, кому бы они пригодились. Норт многого не понимает. Возможно, она слишком глупа для мирной жизни. Они перенесли горшки в коридор, и Норт еще долго выжимала волосы от дождевой воды. Волосы не несли никакого смысла, кроме эстетического. Они предназначались клиентам, чтобы тянуть за них ее, как последнюю суку, а сейчас они ей ни к чему. Как она раньше не подумала об этом? Саймон вытирал лужи, скопившиеся от них в коридоре, а Норт пошла на кухню и ухватилась за массивные ножницы. Или лучше взять нож? Пока она размышляла, пришел Маркус. - Что ты делаешь? – спрашивает он, подходя и беря ее за руку, взявшую тесак. Возможно, мрачно думает Норт, этот дождь сводит не только людей, но и андроидов, с ума. - Хочу отрезать волосы. Они мне не нужны. Маркус не отговаривает ее. Просто смотрит и гладит влажные пряди пальцами. Ему нравится ее касаться, так, словно Норт не шлюха, а какая-то изящная статуэтка, которую можно холить и лелеять, можно ее любить, как пишется в тех красивых стихах, которые писали умершие поэты. - Но они такие красивые. Будет жаль. – говорит он, это невыносимо. Норт поджимает губы и кладет нож обратно. Было жаль, когда ты не бросил в людей грязную бомбу, как они того заслужили.

***

Они сидят в гостиной, друг напротив друга, не касаясь и не пытаясь занять свое бесконечное время человеческой чепухой. - Этот дождь никогда не кончится, - говорит Норт, смотря то на Маркуса, то на Саймона. Ждет, когда они, парализованные стихией, очнутся и начнут действовать. Маркус смотрит на стену дождя и вдруг его лицо озаряется. Он что-то придумал, понимает Норт. - Это напоминает мне один случай, - говорит он вдохновленно, - историю создания Монстра Франкенштейна. Ведь его, знаете, создала совсем молодая девушка, запертая дождем вместе со своим мужем и друзьями. Дождь действительно имеет такое влияние на людей? Норт хмурится. В ее базе данных таких вещей нет, ну это и неудивительно. Интересна реакция Саймона. - Это тот классический персонаж, которого представляют во всех компаниях «монстров»? – уточняет он, а потом смущенно добавляет, - я знаю такое только из мультфильмов для детей. - Общество со временем извратило эту идею, - горестно качает головой Маркус. - Скажи что-нибудь новое, - цыкает Норт. - Скажу. Как насчет того, чтобы прочесть те истории, которые они написали, попав в нашу ситуацию? - Маркус, - вздыхает Норт, - зачем? Мы можем легко их загрузить за секунду. Маркус уже поднимается на ноги и идет, чуть ли не летит, окрыленный очередной идеей, к книжным полкам. Если что-то загорается в его благородной душе, то даже он сам не в силах себя остановить. - Это не чтение, - говорит он, - книгу надо пережить, как собственный опыт, Норт, - он подходит к ней, держа в руках небольшую книжку в твердом переплете, - я знаю, что ты не любишь современную культуру людей, но, может быть, давно ушедшая в забвение история не покажется тебе настолько плохой. Норт смотрит на Маркуса, на ее чудесного, глупого, солнечного Маркуса, и не может такому отказать. Она думает, что андроид напротив нее, как никогда, похож на восторженного ребенка. Он даже морщит нос, улыбаясь. - Может быть, узнав все это, мы сможем создать что-то свое, - говорит Маркус, вкладывая темный томик «Вампира» в ладони Саймона. - Почему именно так? – с любопытством спрашивает тот, листая страницы. Конечно, он привык к этим человеческим выходкам. Ему они так нравятся. - Если я скажу, что в тебе есть что-то вампирское, то ты будешь смеяться, - усмехается Маркус, вызывая недоуменный смешок у миловидного, как ангела, андроида,- ну, вот видишь! Норт смотрела на обложку данной ей книги. Гротескное уродливое лицо смотрело на нее в ответ, вызывая смешанные чувства.

***

Норт двигалась без смысла, без цели. Ей казалось, что она болотистый, безысходно печальный луг, заросший мхами, лишайниками и мягкими, осклизлыми грибами, всей этой отвратительной флорой сырости и мрака. Она чувствовала себя больной, безобразной и потерянной. Она оставила книгу там, в гостиной, и вышла за порог дома. Вот бы уйти, неважно куда, лишь бы подальше от дождя! Только опустив глаза, она поняла, что вода достигла уже уровня ее щиколоток. Вода была вязкой и мертвой, сенсоры Норт говорили о возможном переохлаждении. Вымокнув до нитки, она вернулась в их теплое пристанище и зарылась в подушки дивана наподобие зверька. - Есть какие-то новости? – спросила она оставшегося здесь Саймона, имея в виду жизнь извне. Кажется, что прошли недели с тех пор, как они оказались здесь заперты. Хорошо, что им не нужно есть. Саймон поднял глаза от страниц. - Джош пережидает дождь в городских апартаментах наших приближенных. Пока что ничего конкретного, - медленно произнес он. - Тебе нравится? То, что ты читаешь? – сощурилась Норт. Он неопределенно повел плечом. - Я… не привык к такому восприятию информации. Но я хорошо провожу время, - Саймон посмотрел на нее, и Норт подумала о том, что у того, возможно, еще более злые и темные мысли под покровом, чем у нее. Они были готовы, помнится, пожертвовать друг другом во время войны, несмотря на то, что бок о бок сидели в темноте Иерихона, ожидая чуда. Как много они прошли с тех пор! И все же Саймон хранит свои тайны за семью замками, боясь их, видимо, сильнее чем Норт боится своих. Их держит вместе, как на цепи, любовь к Маркусу. Если Маркус был солнцем, предвещающим теплую весну, то Норт была грозой, кричащей в небе перед штормами. А Саймон, возможно, этим самым дождем, что стынет в ее нутре, тоскливым и тихим.

***

Норт берет в руки книгу, переборов свое раздражение, и начинает читать. Дождь высыхает на ее волосах, капает на страницы. Она читает, спотыкаясь через строчки, и сначала ничего не происходит. Слова остаются словами, она сухо их жует, думая, что, видимо, это не ее. А потом Чудовище открывает свои желтые глаза и смотрит прямо на нее. Оно совсем рядом, у ее бока, огромное и перешитое, со своими мясистыми ладонями и ступнями, с лицом, на которое натянута, как на барабан, кожа. Оно уродливое, гротескное, и его создатель позорным трусом убегает. Норт смотрит тому вслед и возвращается к Чудовищу. Она понимает и хочет ему это сказать. Люди всегда так делают, неважно, какой на дворе век: они создают живых существ и, узнав об этом, пугаются и бросают их. Бросают, как хлам, как лишних в помете котят, умирать по одиночке. Норт прячется под половицами старого дома, слушая и впитывая в себя чужую жизнь. Она прячется, тоскует, злится. Она – обиженное творение человеческое, которое бросили без смысла и цели. Она. Так. Одинока. И, когда о корабль разбиваются холодные волны, когда воют холодные ветра, носящие ее имя, Норт вдруг понимает, что потеряла счет времени. Что она, возможно, плачет. Маркус находит ее такую, одинокую и брошенную, перешитую из чужих рук, чужих органов, лишь бы жила, да хоть как-то существовала. Норт смотрит на него и видит, что ее чудесный мессия такой же перешитый и искалеченный, как она сама. - Тебя нет наверху, мы волнуемся, - тихо говорит он. Норт встает и, приподнявшись на цыпочки, целует его. Поцелуй у них выходит короткий и с характерным звуком. Маркус смотрит на нее с удивлением и восхищением, случайно уловивший отрывок ее чувств, и Норт улыбается. Только уже пристроившись на кровати, троица вдруг понимает, что дождь кончился. В доме воцарилось безмолвие, глубокая и таинственная тишина, блаженное состояние совершенства, наверно, очень похожее на смерть. Норт вдруг легла между двумя андроидами и, обнажив пластик рук, нашла их ладони в темноте. Ее безмолвная уверенность передалась по лазури нейронных связей и все они, белые и чистые, сплелись в темноте в один тириумный насос, одни глаза, один, огромный и всеобъятный, разум. Норт лежала здесь, в темноте огромного пустого особняка, и она была не сколько Норт, не сколько Саймон, не даже Маркус – она лежала механическим огромным чудовищем и ждала рассвета.