i need to take a vacation!
7 июля 2018 г., 20:48
Даллон глубоко вздохнул. Воздух в Техасе ощущался совсем иначе, нежели в Лос-Анджелесе. Там, в ЛА, воздух был наполнен океаном, вдыхался тяжело, и ощущался Голливудом. Даллон и сам не знал, как описать своё восприятие. Джон всегда говорил, что его ощущение отличается от обычного, и в этом нет ничего плохого. Но для Даллона это было лишь одним из пунктов, почему ему трудно общаться с людьми. Ему сложно сказать человеку, что его парфюм звучит как потерянная надежда, при этом оставшись понятым. Даллон предпочитал молчать, чтобы не словить больше странных взглядов. Именно поэтому, о своих ощущениях он старается рассказывать либо Николь, либо Джону. И именно поэтому, уставившись на длинную дорогу, которая вела их в Лас-Вегас, Даллон говорит:
— Солнце печёт как сам ЛА.
Иногда Даллон и сам не до конца понимал свои ощущения, но точно знал, что именно так это всё и выглядит, именно так это всё и ощущается.
Впереди маячили разнолистные деревья, часть которых Даллон вообще вживую видел впервые. Но его внимание никогда не заострялось на деревьях. По большей части, всю поездку Даллону хотелось лишь выключить этот огромный светильник в небе, либо закрыть его кучкой облаков. Ох, он определённо хотел бы быть Нефелой и нагнать на солнце несколько небольших облаков.
Дорога из Лос-Анджелеса в Техас заняла около двух дней. По пути они заглянули в Вегас (тем самым они проверяли, стоит ли на месте неоновый город), сделали круг и заскочили в Денвер, но останавливались в них лишь на пару часов. Хотелось поскорее приехать на место назначения, чтобы смыть дорожную пыль и нормально выспаться.
Дороги Даллон всегда отождествлял с изменчивостью: в дороге может поменяться всё, от пейзажа за окнами, до отношения попутчиков друг к другу (даже если ты едешь один). дороги были апатичными, дороги были опасными, дороги были весёлыми. Дороги были. А Даллон не был.
Их дорога сменила свой пейзаж несчётное количество раз, начиная от солнечного берега ЛА, до пустынь за окраиной Вегаса, заканчивая посевными полями Техаса. Техас был один из тех штатов, название которых у него ассоциировалось с пылью и грязью после летнего дождя. На удивление в деревне, в которой и располагалось семейное ранчо Уолкеров, не было и признака засухи. Пшеница была высокой и золотой, той самой, которую так красиво рисуют, и Даллон был уверен, что будь в нём побольше таланта, ему бы удалось запечатлеть прелесть тех полей. В то же время Джон рассказывает о том, куда можно сходить, и обещает обязательно сводить их на то самое поле, где он провёл большую часть своей жизни. Даллону нравится.
Мустанг Джона проезжает всего одно жилое здание, тоже ранчо, и спускается вниз по ровной гравийной дороге. Всё вокруг укрыто кронами яблонь, с большей части которых уже пора собирать урожай. Мистер и миссис Уолкер первым же делом бросаются целовать Джона в обе щёки, из-за чего сквозь его золотистый загар пробивается розовая краска смущения. Джон не отстраняется — так поступил бы правильный сын, коим Джон и является. Миссис Уолкер довольна. Они приехали именно в тот момент, когда оба родителя Джона несли большие корзины с яблоками в дом, и Даллону не нужно было даже смотреть на дорогу — корзины лежат прямо на ступеньках дома. Миссис Уолкер добрая и явно нравится Даллону. Её объятия тёплые, она сама пахнет мёдом с молоком и яблоками, и либо из-за её успокаивающей теплоты, либо из-за дороги, Даллон буквально начинает засыпать.
Миссис Уолкер просит называть её «мама Уолкер» и сразу же отводит ребят по комнатам. Уолкер оставляет друзей на попечение матери (потому что Даллону буквально двадцать один, а Николь девятнадцать, и они спокойно могут позаботиться о себе) и бросается здороваться со всеми, кто работает на их ферме. Мама Уолкер считает это невежливым, но лишь вздыхает.
Николь и Даллона разместили в гостевых комнатах большого хозяйского дома под самой крышей, а двери их комнат выходили друг на друга. Комната Даллона ощущалась слишком легко: деревянные стены и пол, широкая кровать с белыми простынями, широкое окно, с полупрозрачными белыми шторами, раздуваемыми от лёгкого ветерка. Большое напольное зеркало во весь рост (во весь рост среднестатистического гражданина США, но не Даллона), средний по размерам комод, один рейл у дальней стены. Просторная комната, именно такая, как он и представлял. Он принял ванную, и почти не вытираясь, рухнул своим огромным распаренным телом на просторную кровать.
Разбудили его уже под вечер, когда пришло время позднего ужина. Воздух был прохладным, цикады в траве пели вразнобой, где-то летали пару светлячков, а в летней кухне Уолкеров горел огонь.
Мама Уолкер, кроме того что была милой женщиной, к тому же, прекрасно готовила. В первый же вечер их прибытия вся семья Уолкер (в качестве мистера и миссис Уолкер, младшего брата Джона, его дяди с женой и двоюродным братом) собралась на летней кухне в саду за праздничным ужином, приготовленным миссис Уолкер и помогавшей ей Николь (мама Уолкер долго не хотела принимать её помощь, потому что хотела чтобы девушка выспалась, но Николь была слишком настойчивой). Пышный яблочный пирог с миндалём, лёгкий куриный салат, один салат из овощей, молодая картошка с розмарином и чесноком, полусладкое белое вино, инди-рок из винтажного радиоприёмника и непринуждённые разговоры за общим столом, сделали этот вечер одним из лучших для Даллона за весь год.
На следующий день они всё же пошли на небольшую экскурсию Джона.
Даллон проснулся поздно — в десять утра, проспав около двенадцати часов, несмотря на то, что проспал половину вчерашнего дня. Часть постели приятно прохладна, не смотря на высокую температуру окружающей среды. Даллон широко зевнул. Его глаза всё ещё слипались, но он чувствовал себя довольно бодро, словно попав в это место Уикс избавился от всех тягот города грехов. Обычно в ЛА он просыпался в шесть утра от кошмаров. Он даже какое-то время ходил к психотерапевту из-за них, но все эти сеансы никак не помогли, поэтому Даллон забросил это дело; кошмары его никогда не запоминались (так он говорил Николь и Джону потому что сам он отчётливо помнит то ужасное чувство одиночества и забытости, что окутывало его в каждом кошмаре (возможно поэтому его психотерапевт винил во всём его атазагорафобию)).
В десять уже было жарко, и окна во всём доме были нараспашку. Ветер, гуляющий по занавескам, был прохладный и мягкий. В Лос-Анджелесе сейчас было бы невыносимо дышать из-за близости моря.
Даллон, поджимая ноги под себя, сел на кровати. Тонкое белое одеяло прикрывало всю его нижнюю часть тела, оставляя торс под дуновениями ветра. Даллон знает, как выглядит в этот момент. Уставший взгляд, мешки под глазами, чёрные круги, которые не скроет ни один консилер, растрёпанные длинные волосы, едва заметный загар на коже. Так он выглядит уже на протяжении пяти месяцев.
За окном не было никакого шума, лишь шелест большой яблони, расположившейся под его окном. Сейчас Даллон хотел лишь продолжать лежать на кровати, уставившись в потолок, не обращая внимание на внешние раздражители. Он никогда до этого не встречал такой тишины.
***
Спустя три часа Джон предложил сделать привал на пшеничном поле. Они спустились на несколько метров ниже от дороги, под небольшой овраг. Николь с улыбкой приземлилась на траву, слегка приминая близлежащие колосья, и раскидывая свои светло-русые волосы по всей земле. — Тут хорошо, — сказала она. Даллон кивнул, зная, что она даже не смотрит на него. Джон сел напротив Николь. Свою гитару он положил справа, а вперёд вытащил рюкзак. Из рюкзака он достал два бумажных пакета: в одном были остатки вчерашнего яблочного пирога, а в другом спелые яблоки с той самой яблони под окном Даллона (и никакой другой), и бутылки домашнего холодного чая. Джон кинул Даллону одно из яблок, а неуклюжесть Даллона решила не сейчас проявляться. Он повертел в руках яблоко, словно видел его в первый раз: крупный плод с яркой жёлтой кожурой и слегка помятым тёмным боком. Некоторые люди избегают возможность поедания этой части, словно там было что-то ядовитое, и Даллон никогда их не понимал. — Мне понравилась та песня с радио, — говорит Уолкер. Его гитара была светло-бежевой, ей было всего около года, и Даллон до сих пор помнил, как они её покупали. — Особенно та строчка, «я устал считать овец, чтобы увидеться с тобой», или типа того. Не было ни дня, чтобы Джон не играл на гитаре. Гитара стала для него в этом году спасением, таким же, каким для Николь её коллекционирование полароидных снимков, таким же, как для Даллона музыка в его наушниках. Он начинает набирать мелодию, совсем тихую, со звонким аккордом С, звучащим совсем не весело. Даллону нравилось как Джон умеет чувствовать, и как умеет раскрывать то, как чувствует. Ему следовало профессионально заняться музыкой, но он постоянно шутил, что его голос слишком простой и не звучный, чтобы его приняли всерьёз. Сердце Даллона неприятно заныло. Джон слишком часто играл так. Даллон продолжал смотреть в сухую сожжённую солнцем землю, из которой пробивались золотые колосья пшеницы. Николь уже не улыбалась, лишь задумчиво исследовала голубое небо, оставшееся без единого облака. Джон отложил гитару. — Это когда-нибудь пройдёт? — девушка едва слышимо обратилась к непонятно кому. Даллон не знал. Они сидят здесь, все сломленные общей трагедией, но держащиеся: Уолкер выглядел непоколебимым, Роу лишь слегка давала сомнения в своей жизнерадостности. Среди них Даллон был самым выделяющимся. Он не улыбался, а его искусственная улыбка была слишком плохой, чтобы показывать. Даллон просто был Даллоном. — Когда-нибудь точно пройдёт, — говорит Джон. Даллону нечего добавить. Они сидят на поле в полном молчании ещё около десяти минут.***
К вечеру старшие Уолкеры уезжают в город на деловой ужин, так что остальные разбредаются кто куда. Николь решает опробовать на пригодность речку в паре километров от дома, а Джон и его братья решают последовать её примеру. Даллон не горит желанием плавать, поэтому одалживает у Николь её баритон-укулеле (свою он элементарно не достал из коробки) и решает идти на то самое поле. Джон берёт с него обещание звонить, если тот станет сомневаться в правильности своего пути. Идти далеко, поэтому Даллон одалживает у Джона велосипед. На велосипеде есть корзина, куда он складывает бумажный пакет с двумя бутылками воды и парой сэндвичей с ветчиной, любезно приготовленных Николь. Он выходит к началу заката, когда небо ещё голубое, но уже светлеет на горизонте. По дороге Даллон слышит цикад, которых слишком много в поле, слышит лаянье собак, и совершенно не слышит музыки. В городе он постоянно слушал музыку в наушниках, если не был один. Он не знает, было ли это желание отгородиться от толпы и создать некий вакуум, но здесь, на ранчо, ему совершенно не хочется слушать что-либо, кроме тишины местности. Велосипед он оставляет чуть дальше обочины. В этот раз он хочет зайти вглубь поля. Джон говорил, что собирать пшеницу будут только в конце месяца, так что опасаться комбайнов ему не нужно было. Высокие стебли не перекрывают Даллону вид на дорогу, и именно поэтому он замечает ещё кое-кого. Сперва он слышит. Уже подходя к более-менее удовлетворяющему месту, он слышит тихую игру гитары. Очень мелодично и нежно, именно так, как в представлении Даллона хочется играть любимому человеку. Даллон замер. От чего-то он думал, что издай лишний звук, мелодия прервётся. Слов не было, но даже так сердце Даллона сжалось от странного чувства. Это было иначе, чем когда играл Джон, мягче, приятнее. Он простоял так наверное минут пять, пока игра не оборвалась. Неприятный удар по струнам оборвал игру. Тогда, Даллон решил подойти к тому, кто играл. Чуть раньше он заметил круг примятой пшеницы, и не составило никакого труда сообразить, что человек находился там. Его движения были тихими, но даже так человек услышал его. Наконец, Даллон вышел в круг. На него устало смотрел совсем юный, лет пятнадцати на вид, тёмноволосый паренёк. В его руках покоилась большая акустическая гитара, с красным ремешком, на котором, судя по всему, были вышиты негеральдические солнца с лицами. Парень слегка прищурился, смотря на Даллона. Он был худым, со светлой кожей, широким носом, пухлыми губами, и яркими широкими бровями. Такое сочетание не должно было выглядеть привлекательно, но ему это очень даже шло. Он был одет в тёмные шорты и лёгкую красную однотонную футболку. Уже было довольно прохладно, поэтому Даллон краем мысли немного волновался, не озяб ли парень в таком виде. — Я не помешал? — говорит Даллон, видя, что парень не хочет первым заводить разговор. — Не совсем, — тот повёл плечом; голос его не был высоким или ломающимся, так что можно сказать, что переходный возраст тот перешёл, значит ему уж точно не меньше семнадцати лет, — впервые за несколько месяцев вижу тут кого-то, кроме себя и комбайнов. — Не против, если я присоединюсь? Мне понравилась твоя игра, — он пожал плечами. Даллон сел на примятую пшеницу, откладывая пакет и чехол с инструментом. — Сам сочинил её? — он задал самый очевидный вопрос, чтобы начать разговор. Парень мотнул головой. — Близкий мне человек. Когда-то близкий. Даллон понимающе кивнул. — А слова у неё есть? — незнакомец слегка поморщился, словно его вопрос был неприятен. — Есть. Но она... очень... личная, скажем так, — в конце он шумно вздохнул сквозь нос. Уикс вновь кивнул. — Неприятные воспоминания? — Даллон не хотел сильно приставать, но ему правда было интересно. — Счастливые воспоминания, с очень грустным концом, мистер Психолог, — он состроил усмешку. Даллон усмехнулся. — Я тоже играю, — тогда он достал из чехла укулеле Николь и расположил её на коленях. — Ох, ну раз так, то ты слышал как я играю, и я тоже хочу послушать тебя, — он убрал руки со своей гитары и кивнул Даллону. — Что ты хочешь услышать? — Последняя песня, которую ты слышал, — заинтересованно посмотрел на него незнакомец. Даллон пожал плечами. Последняя песня была сыграна Джоном, репрезентация той песни по радио. Даллон примерно помнил её мотив, поэтому покрепче сжал гриф инструмента и медленно начал играть. Ля-минор, ми-минор, вновь ля-минор. Он лишь приблизительно помнил бой, но и этого было достаточно, чтобы парень напротив задумавшись засмотрелся на его руки. — Знакомая мелодия, — говорит он. Даллон пожимает плечами. — Услышал её по местному радио. Парень отстранённо кивнул. — Ты приезжий? — спросил он. Уикс кивнул. — У нас тут такое место, где все друг друга знают, так что не трудно догадаться. — Джон Уолкер, знаешь такого? — Твой друг? — Даллон кивает. — Он хороший парень, знаю его лично. Как, впрочем, и каждого здесь. Приехали отдохнуть от Лос-Анджелеса? Даллон не интересуется, откуда тот знает о том, где был всё это время Джон, лишь неоднозначно пожимает плечами. — Рано или поздно, от всего нужно брать отдых, — говорит Уикс. Парень косо смотрит на него. — Даже от любимых? — Даже от любимых. Хотя, особенно от них. — Звучишь как мудак, — приподнимает бровь парень. Даллон криво улыбается. — Так что тебя сюда привело? Не пойми меня неправильно, но я здесь провожу своё время на протяжении двух лет, и никого, кроме тебя тут по вечерам не было. Обычно все предпочитают отсиживаться по вечерам в своих домах, смотря очередную серию тупого ситкома, а не слоняться по бескрайним пшеничным посевам. — Тогда почему ты тут? Разве твои родители не должны беспокоиться о том, где их сын пропадает? — У них ещё как минимум четыре ребёнка помимо меня, так что заняться у них есть чем. И не увиливай от моего вопроса, — он вновь приподнял бровь, с укором смотря на Даллона. — Мне понравилось это поле. Чувствую себя как дома, хотя под солнцем трудно находиться долго. Ночью тут прохладнее и уютнее. — Когда ты находишься здесь днём, приходиться париться на жаре, но виды потрясающие. Я такое не люблю, поэтому прихожу уже под вечер. Здесь никого нет, поэтому можно играть и петь сколько хочешь, никто не помешает. — У вас красивые закаты, — говорит Даллон, — Впервые вижу такие. В ЛА хоть и бывают чудные закаты, но ощущаются они довольно фальшиво. — Словно в Шоу Трумана, да? — говорит парень. Даллон удивлённо соглашается. — В ЛА даже это кажется ненастоящим. — Зачем же ты тогда туда приехал? — парня действительно интересует этот вопрос. Даллон и сам бы рад ответить на вопрос. — Наверное, как и все — за славой, — жмёт он плечами. — Ты не особо похож на того, кто гонится за славой, — говорит он в ответ. — Откуда тебе знать? — Поверь, — с досадой улыбается тот, — я слишком хорошо знаю взгляд того, кому действительно нужна слава. Так зачем же ты прибыл в ЛА? Даллон глубоко вздыхает и откидывается на пшеницу. — Не знаю. Перемены? — Карта Смерти выпала тебе, да? — тот грустно ухмыляется. — И какое у неё положение? — Судя по всему, перевёрнутое, — отвечает Даллон. Ему нравятся такие метафоры (ему вообще нравятся метафоры). — Так почему бы не вернуть её в исходное положение? О чём ты думал всё это время? — Полгода назад умер близкий мне человек, — Даллон определённо не знает, что имеет в виду этот странный парень, но говорит то, что у него на душе (то, что он не говорил ни психотерапевту, ни Джону с Николь), — он мечтал стать известным. Слёг от гриппа, глупо, да? Он не успел продвинуться ни на сантиметр к своей цели, в то время как какие-то из его ровесников уже покоряют мировые сцены. Я смотрел на это, и думал — а в чём тогда смысл? Зачем бороться, если о тебе никто не узнает? Ты можешь сойти с дистанции совсем внезапно, совсем как он, и никто о тебе не узнает. Все эти звёзды на Аллее Славы — это ведь одна большая ошибка выжившего. Тогда-то я и начал задумываться: а зачем я вообще всё это делаю? Даллон замолчал. Наверное, впервые за долгое время на его глазах вновь выступили слёзы. Он шмыгнул носом, и тогда тот паренёк подполз к нему чуть ближе, и ближе, пока не добрался до уровня глаз. Его взгляд был серьёзным, и Даллон не мог перестать смотреть на него. Рука парня дёрнулась, прикасаясь к волосам Даллона. Этот жест был настолько внезапным, что даже сам парень удивился ему, но никто из них не стал отстраняться. Тогда он начал медленно гладить его по голове. Движения были тёплыми и домашними, и Даллон вновь шмыгнул. — Мы живём, чтобы бороться, — говорит он твёрдым голосом. — Ты можешь жить просто так, но в чём смысл? Что ты сделаешь? Просто умрёшь? — он хмыкнул. — Какая бы участь нас не ждала, надо бороться до конца, не думаешь? Проигрыш без сражения — не то что тебе так хотелось бы вкусить, да? Знаешь, зачем солнце каждый раз уходит? Чтобы вновь загореть, и сделать это ещё ярче. Знаешь, почему луна всегда повёрнута одной стороной к планете? Чтобы все это запомнили. Ты можешь просто так сдаться, но как ты узнаешь, что в конце тебя ждёт провал? Нет, конечно, если ты какой-то провидец, это понятно, но ты ведь должен знать, что если тебе попалась перевёрнутая карта Смерти, перевернуть её обратно ты можешь сам. Вся жизнь — набор вероятностей, и если ты продолжишь ничего не делать сложа руки — так всё и кончится. Близкий мне человек всегда делал всё, чтобы вырвать хорошую карту у судьбы. Он был абсолютно никем, простым парнем из деревеньки — теперь он возглавляет чарты по США. Если что-то плохое и несправедливое случилось с одним человеком, это не значит, что оно случится и с тобой. Небо за ним уже давно потемнело, а по тёмному полотну зажигались яркие звёзды. Даллон мог поклясться, что именно такие он видел и в глазах того парня. До этого он не проявлял никаких ярких признаков жизни, но сейчас он словно загорелся. — Любишь помогать отчаявшимся? — спросил Даллон. — Единственное, что мне остаётся, раз я не могу помочь себе. — Даллон. — Брендон. — Присоединяйся, — он кивнул на место рядом с собой, — я сыграю тебе кое что. — Брендон улыбнулся и, очевидно приняв идею, лёг рядом. Даллон вздохнул. До.
