genius only comes along in storms (tripping eyes and flooded lungs)

Время в этом месте текло абсолютно по-своему, вне зависимости от остального мира. Дни были длинными, как и подобает летним дням, наполненные жаркими полуднями со спертым воздухом, прохладным солнечным утром, и дрожащим в нагретой атмосфере закатом. Каждый день в ЛА у Даллона начинался с переосмысления результатов предыдущего дня, а заканчивался переосмыслением дня прошедшего. В деревне по началу он пытался заниматься тем же, но жара не позволяла думать слишком много, так что первым делом, после пробуждения, Даллон шёл в душ. Контрастный душ, который его убеждал принимать психотерапевт, помогал как охладиться, так и привести голову в порядок. Вся его тёмная одежда, которую он привык было носить, пошла в дальний ящик из-за той же жары. В вещах более светлых, часть которых ему передала мама Уолкер, он чувствовал себя менее уверенно, но однозначно более удобно физически. Большую часть дня они занимались ничегонеделанием: подолгу сидели на веранде Уолкеров, читали какие-то книги из домашней библиотеки, играли в шашки, да иногда поигрывали на инструментах. За первые пару недель такого отдыха Даллон успел прочитать два небольших рассказа Бёрджесса, ознакомился с Булгаковым, и вновь пристрастился к Воннегуту. За эти же две недели он трижды выиграл у Николь в шашки, после чего она пообещала никогда с ним больше не играть (о чём, конечно же, солгала), четыре раза проиграл Джону в нарды, а на пятый раз Уолкер, по-отечески похлопав его по плечу, пообещал когда-нибудь рассказать как нужно в это играть, и разучил пару простых трюков с монетками. Ближе к вечеру они расходились кто куда: удушье спадало и двигаться можно было вполне бодро, не желая утопиться в ближайшей луже. Николь по новой традиции ходила на речку, чаще всего к ней присоединялся кузен Джона, сам Джон уходил в местный бар, пообщаться со знакомыми и посмотреть футбол за бутылочкой пива, а Даллон исправно каждый вечер ходил на то самое поле. Джон смеялся, приговаривая, как бы того не потеряли там однажды, Николь звонко вторила ему, а Даллон продолжал ходить к Брендону. Ох, Брендон. Брендон стал обязательным пунктом завершения дня, который мысленно составил для себя Уикс. Брендону было всего семнадцать, и с их разницей в четыре года Даллон действительно чувствовал себя старым, даже несмотря на то, что дружил с Николь, которая была едва ли старше Брендона на пару лет. Осознание этого настолько поразило Даллона, что он не преминул поговорить об этом с Джоном: — Как думаешь, — задумчиво спросил он у Джона, листая «Семя Желаний», — я старый? — Не глупи, — сказал Джон. На том разговор их и закончился. Дело было совсем не в их разнице в возрасте — а может и в ней, дело было в том, что в Брендоне Даллон находил себя. За каждым его манифестом о праведном нигилизме, Даллон находил себя, за каждыми мечтаниями о большой жизни большого человека слышал свой голос, за каждой песней он слышал свои стихи. Порой это раздражало. Споря до хрипоты о бесполезности токсичных людей, встречающихся в жизни, Даллона раздражало непонимание Брендона: ведь вот он, Даллон, живой пример, проживший на четыре года больше, повстречавший больше людей, побывавший в большем количестве разных ситуаций, знающий, что да как, а Брендон этого принимать и не хочет. Тогда-то и появлялось самолюбие Даллона, о котором он и знать позабыл. Каждый раз наполненный злостью, он приходил в дом, поднимался к себе в комнату как взбешённый подросток, словно был сам возраста собеседника, ложился на кровать и возмущался, что тот не хочет принимать его, Даллона Уикса, точку зрения. Немного подувшись, он успокаивался, смотрел на потолок и выходил на улицу, где на небе уже горели яркие звёзды. Так, уставившись на единственное созвездие, которое он знал — Геркулес, он даже и не осознавал, что вновь начал чувствовать себя живым. Его жизнь в этой деревеньке всё ещё продолжала быть довольно однообразной, как и в Лос-Анджелесе. Разница лишь в том, что партия шашек с Николь не вводила в тоску, а вечерние посиделки с Брендоном не погружали в апатию. Монотонное собирание яблок приводило мысли в порядок, душ и не загаженный деревенский воздух наполняли энергией, а еда чувствовалась как то, что хочется есть, а не нужно. Единственное, наверное, что омрачало дни — их скоротечность. Хотелось притормозить время, насладиться этим ещё, не уезжать в город. Об этом Даллон старался не думать. В третий понедельник впервые пошёл дождь. В вечер воскресенья воздух был тёплый и душный, не прохладный, как всегда, но и не пыльный, как могло показаться. Тогда мистер Уолкер, поглаживая свой округлый пивной живот, появившийся не от голодной жизни, растянул губы во всезнающей улыбке, и сказал: — Вы захватили зонтики? Николь хотела было что-то ответить, но он продолжил: — Если нет, возьмёте под лестницей, у нас их на удивление много. Наша мама Уолкер каким-то чудом умудрилась собрать из них целую коллекцию, так что лишняя пара найдётся. Николь кивнула. Проснулся утром понедельника Даллон от ощущения чьего-то присутствия, не особо напрягающего, но имевшего место быть. Он разлепил глаза и мутным взглядом уставился в пространство перед собой. Шум дождя утих сразу после звука закрытия ставней. Даллон приподнялся, чтобы посмотреть на окна, и встретился глазами с мамой Уолкер. — Прости, — шепнула она, — я тебя разбудила? Он отрицательно мотнул головой и завалился обратно на кровать. — Который час? — хрипло поинтересовался он, делая вид, словно действительно не спал. — Пол седьмого, — мама Уолкер прошагала к выходу, — если ты и вправду встаёшь, можешь спускаться вниз, я начинаю готовить завтрак. — Так рано? — удивился Уикс. Мама Уолкер кивнула. — Джон и Николь уже проснулись, сидят в гостиной, смотрят телевизор. Удивительно, обычно вас до обеда не добудишься, а тут сразу все рано утром подскочили. — Думаю, я скоро спущусь. Мама Уолкер закрыла дверь. Даллон остался наедине с дрожащими от ветра стёклами и непроглядной тьмой на улице. Дождь шёл сильный, бил в окно не слабее града, и перекрывал обзор на всё, что только можно. По прогнозу погоды, он должен был идти на протяжении трёх дней без перерывов. Если метеоданные были точны, это означало, что в ближайшие три дня на поле Даллону не попасть. На нижних этажах приятно горел тёплый свет, делая дом ещё более уютным, чем он до того был, хотя Даллону казалось, что уютнее быть не может. За время, пока он собирался, должно было посветлеть хоть немного, но пейзаж оставался всё таким же. Даллон коротко поздоровался с друзьями. По телевизору шла серия «Том и Джерри», на кофейном столике в больших стеклянных кружках дымился чёрный чай, которым предполагалось запивать арахисовые кольца из вазочки. Николь, как всегда бодрая, укутанная в шерстяной плед, полулежала на одном краю дивана, уставившись во все глаза на экран. Джон приветственно кивнул ему с другой части. Уикс присел посередине. — Что по планам у нас сегодня? — он неосторожно отхлебнул чай и поморщился. Язык был обожжён. — Мама предложила разобрать чердак, — пожал плечами Джон. — Мы чистим его каждое лето, но он словно не меняется. — Когда-нибудь он поймает эту тупую мышь, — с плохо скрываемым раздражением пробормотала Роу. Серия оборвалась на хитрой морде Джерри. Николь прихлебнула чая. - Всё когда-нибудь кончается. До чего же раздражающий мультфильм. Даллон прыснул. — Ты ведь в курсе, что это просто мультик? — Джон улыбался. Николь закатила глаза. Она развернулась в своём пледе и прижалась к боку Даллона. По телевизору шла реклама. Уикс приобнял Николь. Так, они сидели в долгой тишине, прерываемой телевизором. — Последнее время у меня настроение приготовить что-то персиковое, — невзначай сказала Николь. — У нас растёт пара деревьев, можем собрать, — в таком же тоне ответил Джон. — Персики — это хорошо, — завершил Даллон. Остальные члены семьи Уолкеров спустились ближе к подаче завтрака (восхитительных яблочных панкейков). Ноги Даллона слегка заледенели. Входная дверь скрипнула и в помещение вошёл кузен Джона, держа газеты, наспех засунутые в пакет. С него тут же натекла приличная лужа, из-за чего мама Уолкер начала причитать, попутно протирая его кухонным полотенцем. Тётя Джона принесла половую тряпку, а Николь отнесла всю мокрую одежду в сушилку. — Дожди — это конечно потрясающе, но не в таких количествах, — тётя Джона покачала головой. — В прошлом году вон, в центре города снесло мост, бетонный! А что станет с урожаем, даже представить боюсь. А в этом году ведь такая хорошая пшеница. — Марта, — сказал мистер Уолкер, — не драматизируй. Польёт пару дней, да успокоится. Никуда твои посевы не денутся. Да и что уж тут, не твои они вовсе. А пару дней непогоды даже полезно — не всё же солнцу светить. — Во всём то ты пытаешься найти выгоду, — вздохнула она. Чердак был пыльным и тёмным. В одном из дальних уголков намечалась дыра, которая уже сочилась водой, поэтому из того же чердака было вызволено тёмно-зелёное жестяное ведро, в которое медленно падали капли. Через первую пару минут это многим надоело, так что Джон принёс из кухни радиоприёмник и включил музыку. Работать, не сосредотачиваясь на угрюмом капании, было значительно легче. На чердаке стоял большой старых шкаф, покоцанный по углам, без стекла в нём, наполненный до краёв всякой всячиной. Его решили разобрать первым. Тут же в мусор были отправлены старые детские игрушки, которые Джон почему-то не помнил, в след за ними — разваливающиеся на глазах книги, копии которых уже находились в домашней библиотеке Уолкеров. Старые вещи отнесли в стирку: часть пустят на тряпки, часть отдадут нуждающимся, а часть — на рабочую форму. Шкаф старательно вымыли и отодвинули. Большинство вещей на чердаке были поломанными, но оставленными для “авось пригодится”. За весь год ничего так и не пригождалось, поэтому выкидывалось по-новому, и опять копилось весь год. Среди хлама были и интересные вещи: Даллон нашёл старую пластинку “Sparks”, и с позволения Джона оставил её себе, а Николь отыскала куклу, которая определённо, по её мнению, могла бы быть одержима. Куклу на всякий случай выкинули. Тут же и лежала уменьшенная версия каноэ, которая всё ещё могла вместить в себя человека, но без вёсел. Джон пообещал поколдовать над ней и попробовать пустить на воду. Этому обещанию никто не поверил, так что лодка отправилась в мусорный ящик (не в прямом смысле, потому что выходить на улицу в такую погоду было бы самоубийством). Именно так, постепенно чердак избавлялся от хлама. Даллон подумал, что ему было бы жаль выкидывать это всё — каждая вещь должна была быть воспоминанием, и он бы держал их до последнего. — Нельзя держать всё при себе до конца дней, — сказал Джон, подметая освободившееся пространство, — в конце концов соберётся огромная куча, вываливающаяся из комнаты, которую хрен разберёшь. Воспоминания, если они дороги, будут храниться в голове, если нет — смысл их хранить? Чистить надо всё, и чердак, и память. У меня с этим в последнее время непорядок, но, я начинаю вспоминать, каково это — убираться. Половину дня они занимались уборкой чердака: он выглядел довольно большим, вещей хранил в себе немало, но разбирался довольно быстро. Оставалось лишь вычистить диван, хранящийся тут, но мама Уолкер сказала, что заниматься этим бесполезно, поэтому усилиями Джона и Даллона, его вынесли на первый этаж, ожидать своей очереди на выброс. Дождь продолжал идти. Впервые за всё время пребывания на ранчо Даллон решил поговорить с теми, кого оставил в дали от Техаса. Сперва, он набрал номер матери. Она ругала его за долгое отсутствие звонков (целый месяц, и Уикс правда чувствовал себя из-за этого не хорошо), расспрашивала как дела, как он устроился на ранчо, а в конце начала расспрашивать о самочувствии. — Знаю, прошло уже полгода, но мне кажется, что ты всё ещё продолжаешь истязать себя. Хотела бы я знать, о чём ты думаешь. — Не волнуйся, мам, — ответил Даллон, — думаю, мне становится лучше. — Ты начал принимать таблетки? — Нет, — помотал он головой на автомате, — просто, думаю, я нашёл собеседника. Он странный, но с ним можно поговорить. — Тогда, я рада за тебя вдвойне, — он мог чувствовать улыбку матери буквально физически, — надеюсь, что тебе действительно лучше. Даллон кивнул. Бризи он написал. На момент его отъезда она находилась в Нью-Йорке, где должна была пройти последняя операция, поэтому он отложил все разговоры о себе и интересовался лишь ей. Бризи была в порядке, находилась на восстановлении, и прогнозы были лучше некуда — пожалуй, одна из приятнейших новостей для Даллона за последнее время. Когда слегла с какой-то неназываемой болезнью и Дуглас, Даллон был готов утопиться. Дождь закончился на третий день. Даллон безумно этому обрадовался, и был на поле намного раньше обычного. Примятая пшеница лежала на грязной земле неопрятно, всё золото словно смыло дождём, и теперь она была серой, как и всё небо. Даллон и представить не мог, где теперь им с Брендоном можно было укрыться. Так, он бродил по краю поля, пока его не позвали. — Нравится ходить кругами? — Брендон стоял совершенно невозмутимый, в длинных шортах и цветастой олимпийке, с термосом в руке, и без гитары. — Пойдём, поговорим, что ли. В этот раз они засели в персиковой роще, на нижних ветках самых маленьких деревьев. Брендон продолжал греться о свой термос, мотая ногами из стороны в сторону. — Как провёл время потопа? — Разгребал мусор на чердаке, писал идеи для проектов на следующий семестр, редактировал какие-то наброски, словом — ничем необычным. А ты? — Думал. — Неожиданно. — Ага. Брендон сделал паузу. — Пока у меня не было возможности выходить на улицу, я сидел и слушал это тупое радио. Там была песня от близкого мне человека. В смысле, написана и спета им. В общем, его песня. Ну, я и думал. Вспоминал, что нас связывало, как мы к этому шли, и почему там всё пошло наперекосяк. Эта песня... её ты играл, когда мы впервые встретились. Она мне нравится. Красивая. Жаль, что про меня. — Про тебя? — усмехнулся Даллон. Брендон кивнул. — Не то, чтобы это “смотрите, про меня пишут песни, какой я потрясающий!”. Это, наверное, даже, плохо, что я послужил возможностью её написать. Этот человек, Райан, мы с ним дружили класса с пятого. Он мне потом очень нравился, и мы даже вроде как встречались, но это было супер неловко. Хотя, мы были милой парой. У Райана всегда была мечта творить, чтобы его слушали. Он не хотел быть с известным для наживы, он, как заядлый альтруист, хотел помогать своими песнями. Ну, и прилагал усилия, чтобы мечту осуществить. Потом, мечта стала целью. Он отдавался этому полностью, и я начал ревновать его к его же цели, как самый тупой мудак. И однажды мы поссорились. Я наговорил ему столько глупых и злых слов, что до сих пор жалею. И его это правда задело. С тех пор мы перебросились лишь парой фраз, потому что поначалу я злился. Я правда придурок. Я сказал ему, что его мечты и планы — полная глупость, а он от безысходности написал песню, и посмотри — песня обо мне помогла ему эту цель осуществить. Если это не ирония, то я не знаю что. Даллон смотрел на одинокого муравья, ползущего по стволу дерева. Солнце медленно ползло по небу, опускаясь всё ниже и ниже. Он осторожно встал, отряхнулся. На задумчивом лице Брендона красными пятнами расползались лучи солнца, делая его ещё драматичнее, чем того требовала ситуация. Но Брендону шло — он был красивым. Даллон встал рядом с Брендоном, отбрасывая тень на его лицо. — Мне понравилось с тобой общаться. В последний раз я так говорил только с Райаном. — Но ты понимаешь, что я не Райан. Брендон улыбнулся и перевёл взгляд на Даллона. — Ага. Ты Даллон. Солнце наконец зашло полностью. На небе начали рассветать первые звёзды, и Даллон мысленно пообещал себе выучить ещё парочку созвездий, пока есть такая возможность. — Сегодня полнолуние. Посмотрим на звёзды? Брендон кивнул.