История будущего Глори О'Брайан

– Что с тобой случилось? – спросила я у Элли. Она стояла на школьной парковке одна и подошла к водительской двери моей машины, как только я вышла из машины. Ее руки покрывали надписи черным маркером. Ее волосы промокли от пота, и в них застрял каклй-то мусор. – Боюсь, я не смогу остаться, – сказала она, часто моргая и опуская глаза на щебень школьной парковки под нашими ногами. Я перекинула мантию выпускника в тонкой пленке из химчистки через левую руку и коснулась Элли правой. – Это был самый стремный день моей жизни! – призналась Элли. – Все в порядке? Что случилось? – У нее был какой-то побитый вид. – Я в порядке, – ответила она. – А это что? – указала я на ее руки. Она проигнорировала вопрос: – Глори, я столько всего сегодня видела. Столько всего странного! – Понимаю. Я тоже это вижу, не забывай. Это прикольно. – Ничего прикольного! – закричала Элли. – Вообще ничего! – А что ты видела? – Да все на свете. Как люди трахались, умирали, рождались и… не знаю. Всякие странности. – Например, будущее? – Ага. – Но моего будущего ты не видишь, так? – Элли посмотрела мне прямо в глаза: – Нет. – Как ты сюда добиралась? – спросила я. – Пешком. – От нас до школы было больше четырех миль. – Пешком? – Элли развела руками. Я прочла надпись на внутренней стороне ее левой руки: «Обрети свободу. Будь смелее». – Я не знаю, что делать со всем этим… с моими видениями. Я не знаю, что все это значит. – Может и ничего, – заметила я. – Нет, оно должно что-то значить. Я чувствую это. – Элли оглядела надписи на своих руках, и мне вдруг показалось, что она писала это не для себя – может быть, даже для меня. – Мне надо идти, – сказала я. Элли кивнула. – Просто не смотри людям в глаза, и все будет хорошо. Потом поговорим. Элли снова кивнула. Слишком быстро, как будто под наркотиками. Она зашагала прочь сквозь океан машин, а я направилась к актовому залу. По пути я словила послание от Джоди Хекман, главной мажоретки и президента совета школьного самоуправления: «Ее прабабушку жестоко убили двенадцать солдат нацистской Германии. С ее правнучкой во время Второй Американской Гражданской войны случится то же самое». Я быстро отвернулась. Стоп, какая еще вторая гражданская война? Я надела белую мантию и закрепила шапочку двумя булавками, которые взяла из большой кучи на столе. Потом я заняла свое место по алфавиту – между Джейсоном Оберхольцером и Роном Оливели – и стояла в странном оцепенении, разглядывая плитку на полу. Я думала о чулане Дарлы и о фотографиях, которые смогу напечатать за лето. Я думала о том, что у всего есть разные стадии. У моих отношений с папой. У моей дружбы с Элли. У дня моего выпускного. Все на свете устроено так же, как проявление фотографий: сунуть в проявитель, потом в стоп-ванну, зафиксировать, промыть. У всего есть этапы. В жизни каждой фотографии есть время, когда ее уже увеличили, но еще не проявили. Свет из увеличителя уже прошел сквозь негатив и оставил след на бумаге, но без волшебного проявителя бумага так и останется белой и никто никогда не узнает, что там могло бы быть. Стоя в кафетерии между Джейсоном и Роном, я чувствовала себя фотобумагой, освещенной, но не проявленной. Носительницей скрытого потенциала. Пустой. В то же время я понимала, что мне достаточно поднять глаза и встретиться взглядом с кем-нибудь из одноклассников – и я буду знать о них больше, чем они сами когда-нибудь узнают. Я одновременно хотела и боялась это сделать. Потом я вспомнила видение про вторую гражданскую войну и решила почитать программу выпускного. Уже потом, когда мы выстроились друг за другом и пошли к стадиону, я поняла, что здесь большинство ничем не отличается от меня – их тоже еще не проявили. У них есть тайны и страхи. Я решила обмакнуть всех в ментальный проявитель и увидеть то, что хотела показать мне мышь. Послание от школьного секретаря, миссис Лингл: «Ее отец играл в теннис каждый день, а потом ему пришлось вставлять искусственный коленный сустав и он чувствует себя бесполезным». Послание от мистера Кнаппа, учителя труда: «Его внучка сыграет на фортепиано в Карнеги-холле, но все равно будет чувствовать себя никчемной». Послание от папы, стоявшего на ступеньках, по которым мы спускались к сцене на футбольном поле: «Мой прадед называл его Рой-герой, потому что папа был его единственным внуком – зато у него было двадцать внучек. Папина мать часто думала, что единственный мальчик в семье может вырасти избалованным, и никогда не показывала, как любит его, а однажды ушла навсегда». Послание чьей-то мамы, щелкающей камерой откуда-то сбоку: «Ее мать умирает в доме престарелых на другом конце города. Мать ее матери была медсестрой и помогала лечить пациентов от лучевой болезни после того, как в 1945 году США сбросили атомную бомбу на Хиросиму. Бомбу назвали “Малыш”». Я опустила взгляд. Всю дорогу до кресел, до нашего ряда и до моего места я не поднимала глаз. Кто придумал назвать 9700-фунтовую бомбу «Малыш»? Летучая мышь хотела, чтобы я задумалась об этом. Она показывала мне то, что хотела показать. Она показывала мне то, что я в глубине души хотела увидеть. Зачем мне было видеть столько боли? Почему нельзя посмотреть на что-то мягкое, теплое и милое? Теперь я хотела видеть все. Я хотела все знать.