История будущего Глори О'Брайан

Поезд принадлежит вам. Вы не обязаны заезжать туда, куда не хотите. Вас никто не заставит подбирать пассажиров и перевозить посылки. Вы можете ехать пустым. Иногда на пути будут встречаться туннели. Иногда – палящее солнце. Зависит от того, в какую сторону свернуть. Черт, Кексик Папа, похоже, боялся подумать, что я скажу дальше. Я не могла его винить: я говорила километр слов в минуту и сказала «Дарла» уже раз шесть. Это было нечестно. Но мне надо было знать. Поэтому я замедлилась: – Почему Дарла написала, что тоже занимается порнографией? – Черт, Кексик. Где ты это прочла? – Я должна была это прочесть. Она оставила свои записи мне. Только подробностей не описала. Придется тебе рассказывать. Папа вздохнул и сел за кухонный стол: – Она устроилась на работу в фотолабораторию в торговом центре, потому что хотела получить возможность печатать в цвете. Владелец лаборатории заключил с ней сделку, понимаешь? Она печатала то, что ей приносили на печать. Иногда, наверно, попадалось и такое. Это не пошло ей на пользу. – Это, значит, не пошло? Да ладно. – Уилсон раньше делал такие календарики, – добавил папа. – Это совсем не то, что можно купить сейчас. – Фу. Мистер Уилсон снимал порнографию? – Можно мы не будем произносить это слово? – Ладно, – исправилась я. – Мистер Уилсон снимал людей обнаженными? Так лучше? – На папином лице появилась гримаса боли. – Это он снял Жасмин Блю? – Откуда я знаю? – Ага, конечно. – Не смотри на меня так. – Как? – Как будто я извращенец какой-то. Я не знала, что на это ответить. Сколько бы я сегодня ни плакала, я все еще злилась на него за то, что раньше мы никогда этого не обсуждали. Может быть, он, как Элли, думал, что я справилась. Может быть, он не выкинул снимки Жасмин, потому что ему нравилось чувствовать себя желанным. Потому что это, наверно, здорово – чувствовать себя желанным. – Чего? – спросил папа. – Неужели тебе ни чуточки не польстило, что Жасмин хотела… ну ты понял. – Ни капли. – Тогда почему ты не выкинул снимки? – Послушай, – начал папа. – Мы с твоей мамой были родственными душами. И никогда не любили никого, кроме друг друга. Не то чтобы это тебя касалось, но я никогда в жизни не спал ни с кем, кроме твоей матери. Ни до нее, ни после. – Ясно, – ответила я. Мне стало грустно: это сколько же папа жил без… ну, без секса? Дарла умерла тринадцать лет назад. Но я понимала его. Когда любимый человек решает уйти из жизни, большая часть тебя уходит вместе с ним. Я не знаю, как еще это объяснить. В четыре года я понимала это. Теперь мне было семнадцать, и я не переставала этого понимать. Близкие забирают тебя за собой. – Прости, – продолжил папа. – Не хотел тебя смутить. Я просто… я не хочу, чтобы ты думала о нас такие вещи. – А в чем прикол зуба? – сменила я тему. Лицо папы приняло озадаченное выражение, а потом он улыбнулся: – Зуб все еще там висит? Ого, а я и забыл о нем. – Зуб на месте. – Номер четыре-шесть, – припомнил он, показывая пальцем то место на челюсти, где обычно расположен этот зуб. – Ей его выдрали. – Он нахмурился: – Она больше не была прежней. – Не была прежней? – Работа, зуб – все навалилось на нее, как лавина. Она больше не была прежней. – Думаешь, дело было в этом? – спросила я. – У нее была депрессия. Я просил ее пойти ко врачу. Она повторяла, что это просто такой период. Что она из него выйдет. Некоторое время мы сидели тихо. – Ну, она из него и вышла, – заметила я. Папа пустил слезу. Я за ним раньше такого не замечала, так что присоединилась к нему, поскольку неплохо попрактиковалась в этом чуть раньше. Мы поплакали. Потом мы обнялись. Потом мы высморкались, и папа протрубил носом, как трубил каждый раз, когда сморкался, и этот звук взбесил меня так же, как бесил каждый раз. Потом мы посмеялись, потому что папа прекрасно знал, как его нос меня раздражает. – Она отказывалась от помощи. Отсиживалась в чулане. А потом случилась эта чертова история со снимками. – Я не знала, что сказать. Мы никогда столько не говорили о… да о чем угодно. – Я бы мог помочь ей. Но она была слишком зла на меня, – проговорил папа. – Ты был не виноват, – сказала я. – Знаешь, когда я нашел ее, ты сидела в гостиной с ее туфлями. – С туфлями? – Я ничего такого не помнила. – Ты обнимала ее туфли. А еще ты положила в одну туфлю все свои желуди и не давала мне ее забрать. – Боже. Ничего не помню, – удивилась я. Папа ревел не скрываясь. Никогда его таким не видела. – Знаешь, я заново переживаю это каждый день. – Я хочу, чтобы мы оба жили своей жизнью, – призналась я. – Хочу, чтобы ты снова начал рисовать и тебе не казалось, что это какое-то постыдное удовольствие. Это не так. Папа посмотрел на меня, вытирая глаза ладонью: – Все чего я хотел со дня смерти Дарлы – куда-нибудь уехать. Забрать назад тот участок, – он указал на коммуну, – продать его и уехать, понимаешь? В Калифорнию. Или в Италию. Или на Виргинские острова. В Мэн. В Вермонт. Все равно куда. Я не могу жить нормально здесь. – Он показал рукой в сторону кухни и места, где раньше стояла духовка. – Каждый день я вижу ее там. Я заглянула в его покрасневшие заплаканные глаза. Послание от папы: «Его отец почти не разговаривал с ним после смерти Дарлы. Он не знал, что говорить, и не говорил ничего. На смертном одре он сказал: “Жаль твою девочку, сын”. Его мать не разговаривала с ним двадцать пять лет, с тех пор, как она ушла из дома, стала хиппи, обнимала деревья и моталась по свету с кучкой людей, называвшей себя Коалицией Небесных сил и, возможно, верившей в существование волшебных единорогов. Она не знала о моем существовании. Она даже не знала о смерти Дарлы». Обалдеть, как удобно.