История будущего Глори О'Брайан

Я поднялась обратно к папе и силе на диван. Папа больше не плакал и, похоже, ему эмоционально полегчало – если такое вообще бывает. – Ты ненавидишь Жасмин Блю? – спросила я. Папа на несколько секунд задумался. Потер подбородок. – Да. Можно сказать, ненавижу. – Кажется, я потихоньку начинаю ненавидеть Элли, – кивнула я. – Давай обойдемся без слова «ненавидеть», ладно, Кексик? Твоей маме бы не понравилось. Я прыснула: – Как будто она сама не возненавидела Жасмин, когда наткнулась на те фотографии? Ага, конечно. – Не возненавидела. Скорее, ей было жалко Жасмин. Точно так же, как ей было жалко всех женщин, сфотографированных в… ненадлежащем виде. – Да, пап, а потом она покончила с собой. – Папа взглянул мне в лицо. – Если это не ненависть, то что тогда? – Она ненавидела мир, – объяснил папа. – Мир ее просто бесил. – Он опустил взгляд на руки. – Мне всегда казалось, что это была ее последняя шутка – покинуть нас по своей воле. Сбежать от всего. От политики. От другого бреда. Какой была твоя мать? Она была слишком честной для этой жизни. Она просто была слишком честной, вот и все. Я увидела папину улыбку и улыбнулась тоже. Мы сидели, думали о мертвой Дарле и улыбались. Но в этот момент я могла себе представить, каким папа был раньше: в камуфляжных шортах, фланелевой рубашке с обрезанными рукавами и какой-нибудь выцветшей дырявой футболке. С длинными курчавыми волосами. В берцах или «док мартенсах». Молодым, как и Дарла. Он был симпатичным мужчиной, она – симпатичной женщиной. Я была их симпатичной дочкой, тоже слишком честной, чтобы переваривать всякий бред. И я не могла поддержать ни одной беседы, потому что все вокруг говорили о тупой фигне, на которую мне было плевать. Никто не говорил об искусстве. Никто не говорил о том, как плачущая горлица всех обманывает. Никто не говорил о зонной системе. Я вписывалась сюда – в мой дом, в мою семью, которая последние тринадцать лет состояла только из меня и папы. Я не думала, что когда-нибудь стану своей где-нибудь еще. Сколько бы я ни прожила. Глядя на папу, я понимала, что он чувствует то же самое. Мы были злы на мир, и мы могли злиться на него только у себя дома. Дарла искала выход. И нашла его. А что делать мне? И папе? Если мы не хотим вариться в дерьме, то как из него выбраться? Должен быть другой выход. – А что Элли сделала в этот раз? – спросил папа. – То же самое, что и всегда, – ответила я. – Ее интересует только она сама. Зациклена на себе, или как там это называется. – Но друзья ведь обычно прощают друг другу всякую такую фигню, разве нет? – Не знаю, – призналась я. – Не уверена, что Элли когда-нибудь была моим другом. – Тут мне стало очень стыдно. – То есть мы… мы дружили, потому что так вышло. Я живу здесь, она живет здесь. Но у нас никогда не было сильно общих интересов и всякого такого. – Даже так? – Это нормально? – спросила я. – Конечно. Если только то, о чем мы говорим, тебя от нее не отвращает. Она всегда казалась мне неплохой девочкой. – Но яблоко ведь… не падает далеко от яблоки? – Даже так? – повторил папа. – Что она такое сделала, что ты такое говоришь? – Мы поругались. Но мы должны были поругаться по этому поводу много лет назад, так что нет, ничего особенного она не сделала. Наверно, все служит будущему, понимаешь? Может быть, я меняюсь. Может, я взрослею, а она нет. Не знаю. – Будь поосторожнее с ней. – Попытаюсь. Не было смысла объяснять папе, что Элли-то не была осторожна со мной. Я вышла на улице. Стоял прекрасный вечер начала июня. Было прохладно, но все равно можно было гулять в одной футболке. Я не включала света на крыльце, чтобы лучше видеть звезды. Я подняла на них глаза и заговорила с Дарлой: она была среди них, и я тоже была среди них. Когда-нибудь в истории мира все мы окажемся среди звезд, так? Я сказала Дарле: «Иногда мне тоже хочется уйти отсюда на своих условиях, но мне надо еще кое-что сделать. Пока не знаю, что, но что-то сделать надо». Послание от Бетельгейзе: «Тебе надо что-то сделать». Послание от Веги: «Тебе надо что-то сделать». Послание от Полярной звезды: «Тебе надо что-то сделать». Пытаясь сесть, я чуть не свалилась с крыльца. Слезы слишком сильно выматывали. Я так давно не плакала. Я уже забыла, сколько сил это отнимает. Может быть, Дарла так устала плакать, что уже просто не могла продолжать.