История будущего Глори О'Брайан

По пути на фудкорт я выискивала взглядом Питера – чтобы убедиться, что он все еще такой же красивый, как и утром. Или чтобы обнаружить его на скамейке рядом с другой девочкой, у которой он тоже хочет взять интервью. Такой вариант тоже приходил мне в голову. С определенной точки зрения его предложение об интервью для доклада выглядело как набор фраз, которые он говорил каждой девушке в торговом центре. Что я о нем вообще знала? Я не нашла его, но не стала особо беспокоиться. Судя по всему, ему было, чем заняться. Я была уверена, что рано или поздно он найдется… и он нашелся. – Кто это? – спросила Элли, когда мы стояли в очереди за кальцоне. Он помахал мне и уселся в самой людной части фудкорта – наверно, чтобы улыбаться людям, которые пришли пообедать. – Питер, – ответила я. – Откуда он взялся. – Мы утром познакомились. Элли поморщилась, как будто говоря, что ей не нравится, что я с кем-то знакомлюсь. За едой мы говорили о наших видениях. Время от времени Эли оглядывалась на Питера и стреляла глазами. – Ну как, видела что-то новое? – спросила я. – Я теперь знаю, что какой-то парень, которого я видела впервые в жизни, любит исподтишка нюхать чужую обувь. Еще я видела, что дедушка какой-то женщины когда-то танцевал степ, а дочь какой-то маленькой девочки будет жить на деревьях. – Ее вышлют, – сказала я. – Она будет изгоем. – Нашла своего чувака в коляске? – спросила Элли. – Надеюсь, он приедет к обеду, – ответила я и огляделась. Никаких инвалидных колясок. Элли пыталась одолеть полную пенопластовую тарелку горячих энчиладас из микроволновки при помощи пластмассовых ножа и вилки. Все это могло вызвать рак. Я сфотографировала Элли и назвала снимок «Раковые энчиладас». Элли продолжала оглядываться на Питера и пытаться привлечь его внимание. Наблюдая за ней, я вдруг осознала, что всегда думала, что кроме Элли у меня никогда никого не будет. Однако мне понадобилось всего одно утро, чтобы встретить человека, которого не интересовало, докуда я могу довезти его и что я могу купить ему в аптеке. Его интересовало только, улыбнусь я или нет. А еще – какая музыка мне нравится. – Что с нами происходит? – спросила я. – Мы выпили бога, – ответила Элли. – Теперь мы видим все… в том числе людей, которые нюхают обувь. Она засмеялась. Но я хотела сказать совсем другое. То, о чем она еще не подозревала. Я хотела спросить: «Зачем мы продолжаем притворяться?» – Все меняется, – сказала я вслух. Элли снова стрельнула глазами в сторону Питера и только потом посмотрела на меня: – Его родители живут в заведении для тех, кому больше пятидесяти пяти, во Флориде. Его отец очень любит кататься на велосипеде. У него зеленый велосипед. Его мать ненавидит надевать шапочку, когда плавает в общественном бассейне. У них есть кошка. Тут Питер посмотрел на меня. Послание от Питера: «Когда его бабушка отправилась в дом престарелых, над ней там издевались. Она справлялась с этим, каждый день перед завтраком играя джаз на пианино. Когда Питер состарится и начнется Вторая Гражданская война, он будет делать то же самое. Он будет каждую свободную минуту играть на губной гармошке, чтобы напомнить другим повстанцам, что в мире еще есть что-то хорошее». – Ни фига себе, – объявила Элли, – он идет сюда. Он подошел к нашему столику и поздоровался. Я представила его Элли. Элли надула губы. Думаю, будь у нее время, она бы расстегнула еще одну пуговицу на блузке. – Она прошла твой тест? – спросила я у Питера. – Не-а, – ответил он. – Какой еще тест? – спросила Элли. – Сколько галочек? – Одиннадцать. Наконец-то двузначное число. – С этими словами Питер помахал рукой и ушел. Элли, похоже, обиделась, что мы не ответили на ее вопрос. – Тебе надо было попросить у него номер, – заметила она. Я встала, чтобы выбросить мусор: – У меня уже есть. Я соврала бы, если бы сказала, что не надеюсь, что будущее Питера – это и мое будущее тоже. Я надеялась, что из всех, с кем он пообщается во время своего эксперимента, именно я окажусь любовью всей его жизни, встреченной в июне 2014 года. Назовем это «Глупо, но правда». С подзаголовком: «Меня достало не жить своей жизнью». Когда мы с Элли спускались н эскалаторе, она сказала: – Ты все еще злишься за вчерашнее, да? – Не особо. – А по-моему, злишься. Ты на меня даже не смотришь. – Элли, я спускаюсь на чертовом эскалаторе. – До этого тоже. Я молчала, пока мы не спустились и не вышли на улицу. Если мы наконец крупно поссоримся, мне нужно достаточно кислорода, чтобы орать во всю глотку. Я и заорала: – Да что с тобой не так? – прокричала я, подчеркивая каждый слог. Три курильщика, сгрудившиеся вокруг мусорки с пепельницей, оглянулись на меня. – Это с тобой что не так? – спросила Элли. У меня не хватило сил спускаться до самого ее уровня. Эта планка была слишком низко. – Я просто спросила, злишься ли ты еще после вчерашнего. Судя по всему, злишься. – А я сказала, что нет. Но тебе плевать, что я сказала, потому что ты уже знаешь все ответы. Так зачем мне вообще с тобой об этом разговаривать? – И все же ты разговариваешь, так? – Нет. – Так что с тобой сегодня такое? Я задумалась: – Мне надо переварить пару важных вещей, понимаешь? А ты очень ясно дала понять, что рассказывать о них тебе не стоит. – Как будто ты хоть раз в жизни что-то мне рассказывала. – Вчера я кое-что тебе рассказала. Вспомни, что было потом. Нет, серьезно, как можно доверять важные вещи кому-то, настолько зацикленному на себе? Элли хотела крикнуть что-то, но вдруг запнулась: – Я зациклена на себе? – Да, зациклена. Я пошла к машине. Элли – за мной. – Если честно, раньше я этого почти не замечала, – призналась она. – Хотя если я зациклена на себе, то, наверно, должны была заметить. – Наверно. Не знаю. – Ты хочешь вернуться? Еще пообщаться с Питером? Я не хочу заставлять тебя уходить пораньше, если ты не хочешь. – Все в порядке. Старика там нет. Попробую в другой раз. Когда я отперла машину, Элли села на пассажирское сиденье. – Я, если честно, надеялась не возвращаться до вечера, – призналась Элли. – Когда я вернусь, мама заставит меня работать по хозяйству. – Здесь была смеховая дорожка. Я уже почти завела машину, но остановилась и посмотрела на Элли. Она нахмурилась. – Если хочешь, пошли обратно, – предложила я. – А может, куда-нибудь еще? – Здесь была смеховая дорожка. – Может, на Главную улицу? Главная улица была единственной живой улицей нашего маленького обнищавшего города. Ее построили энтузиасты, получившие грант на восстановление города. Это была очень милая настоящая улица, где стояли магазины без логотипов корпораций, куда не все привозили из Китая. Я доехала до Главной улицы, и там мы с Элли разошлись по своим делам. Мы договорились встретиться у машины в четыре. Я села на вычурно оформленную скамейку и стала улыбаться прохожим. Никто не улыбался в ответ. Я достала из сумки маленький блокнот и начала вести журнал: крестики – для тех, кто не улыбался, и галочки – для ответных улыбок. Еще я поймала несколько посланий. Послание от четвертого крестика: «Его далекий потомок откроет кофейню на первом искусственном спутнике Юпитера. Там будут наливать лучший чай латте в галактике». Послание от восьмого крестика: «Сегодня утром его отец забыл выключить кофемашину и расплавил столешницу». Послание от крестика номер четырнадцать: «Его внук ограбит банк в Маунт-Питтс, Пенсильвания, и девять лет просидит в тюрьме. Другой его внук попытается похитить семилетнюю девочку и на три месяца попадет в ту же тюрьму, а потом его отпустят. Потом тот же внук подвергнет деда эвтаназии, чтобы забрать его машину, “форд-неон” 1997 года без кондиционера и с низким пробегом». Послание от девятнадцатого крестика: «Его далекий предок воевал во время захвата Ирака монголами в XIII веке. Он стрелял из лука и убил семь человек голыми руками». Послание от номера двадцать четыре: «Ее правнучку вышлют после принятия Закона о Выборе Отцов. Она присоединится к другим изгнанницам – тоже матерям-одиночкам, – и они оснуют сообщество, живущее на деревьях к востоку от их пригорода». Послание от единственной галочки – женщины двадцати с чем-то лет с очень классной татуировкой на ключице: «Она присоединится к повстанцам и будет таскать еду в леса. Она поможет многим найти безопасный приют. Обе ее дочери погибнут в машине. В конце концов она станет моей лучшей подругой». Я улыбнулась в ответ на ее улыбку. Она замедлила шаг, и мы некоторое время смотрели друг на друга. Она мне очень понравилась. Я уже хотела бы пообщаться с ней сильнее, чем когда-либо хотела пообщаться с Элли. Она помогла мне увидеть новые перспективы. Вот еще факт: в мире очень много людей. Почему я провожу время с человеком, который мне совсем не нравится? Неужели все в мире обречены ограничиваться друзьями, живущими по соседству? Друзьями по широте и долготе? Я села на ближайшую скамейку и достала исчерканный лист: тридцать четыре крестика и одна галочка. От такого количества улыбок болели щеки. Может быть, они болели от того, что почти никто не улыбался в ответ. Интересно, каково тогда было Питеру. Я сфотографировала результаты своей охоты и послала снимок на его номер, который стоял на его визитке. Я не хотела слишком навязываться, просто, возможно, ему было бы приятно узнать, на что он вдохновил меня. Возможно, мои улыбки станут местью этому дерьмовому миру. Возможно, привычка улыбаться не даст мне повторить судьбу мамы.