История будущего Глори О'Брайан

Питер заказал себе цыпленка в кисло-сладком соусе. Он макал цыпленка в соус, как будто фастфуд, и меня это немножко смущало. Я попыталась съесть тако, но, сидя на скамейке, я никак не могла делать это аккуратно, поэтому я отложила тако обратно на бумажный поднос. Потом я решила, что мне плевать. Я вижу этого парня впервые в жизни. Какое ему дело, как я ем тако? А еще он принес штук сто салфеток, и это было прекрасно. Мы начали разговор с вопросов о музыке: – Мне нравятся старые группы, – сказал Питер. – Причем все подряд, от «цеппелинов» и «нирваны» до «стоунов». – Мои родители были чокнутыми хиппи, так что я тоже все это слушаю. Добавь чуточку Grateful Dead, Хендрикса и Pearl Jam, и наши вкусы совпадут полностью. Некоторое время мы молча ели. Между нами не повисала тишина, потому что мой тако прожарили до хруста. По крайней мере, я постоянно им хрустела. С каждым разом, когда я поднимала глаза на Питера, он выглядел все шикарнее. – То есть ты просто целый день ходишь и улыбаешься людям? – спросила я. Он кивнул, продолжая жевать. – Это для семинара про то, что люди кретины? Питер хмыкнул: – Это для доклада на летних курсах. Я назову его «Смерть элементарной вежливости в информационном обществе». – Хм-м. – Ты когда-нибудь читала комментарии в сети? – Да, я понимаю, о чем ты. – Ты в старшей школе, да? – Только что закончила. – Я бы взял у тебя интервью. Ну, о том, как живется выпускникам. – Мне казалось, тебе двадцать два, – заметила я. – С тех пор, как ты сам учился в школе, она не сильно изменилась. Я прожевала последний кусок тако – наверно, добрую его треть, которую я просто запихнула в рот, пока не засыпала крошками все колено. – Другие студенты говорят, я слишком зациклен на том, что людей все меньше и меньше интересуют другие люди и все больше и больше – их компьютеры. Как-то так. – Мне кажется, ты прав, – ответила я. – Даже дружба больше не похожа на дружбу. – Поясни. – Ну, друзья просто пишут друг другу сообщения, или собираются посплетничать, или смотрят страницы друг друга в соцсетях, или смеются над другими и все такое. – Ты тоже так делаешь? – У меня нет друзей, – призналась я. – Не верю. – Можешь не верить. Это правда. Он изучающе оглядел меня: – Вообще никого? – Ну, есть одна подруга. Но только потому, что она живет через дорогу. Она не очень хороший друг. Это просто… удобно. – А мне кажется, ты крутая. – Я крутая, да. – Тогда почему у тебя нет друзей? Неужели так сложно найти других крутых людей? – Да. И нет. Не знаю. Мне просто в принципе не нравятся люди, – сказала я. – Им нельзя доверять. – А мне? – Что? – Мне тоже нельзя доверять? – Не знаю. – Слушай, мы знакомы меньше часа. Я не думаю, что полный мизантроп стал бы сидеть тут и есть с незнакомым парнем. – Считай это бунтом. – Значит, я достаточно крут для тебя? – Пожалуй. Но пока я тебя не знаю, – заметила я. – Обычно я узнаю кого-то поближе и понимаю, что на самом деле этот кто-то совсем не так крут, как казалось. Или как-то так. – Это очень высокая планка. – Что плохого в высоких планках? Ты же сам ходишь по торговому центру целыми днями и улыбаешься людям. – И то верно. Но нельзя ожидать от людей, чтобы они оправдывали твои ожидания. – Почему нельзя? – У тебя нет друзей, так? Это уже о чем-то говорит. – Мне не нужны друзья, – возразила я. – Что ты скажешь на это? – Ты необычная, – заметил Питер. Он улыбался – значит, это был комплимент. Но я все равно не знала, что ему ответить. – Если ты сможешь дать интервью, думаю, мне стоило бы включить твои мысли в доклад. – Я думала, мы уже начали интервью. – Мы посмеялись. – Думаю, теперь нам надо вернуться к разговору о музыке, а потом разойтись по своим делам. – Не знаю. Мне все еще интересно, почему ты не хочешь ни с кем дружить. Я задумалась: – Мне просто не нужны друзья. – У тебя, наверно, хорошие отношения с семьей. – Типа того. – Братья, сестры? – Я единственный ребенок. – Наверно, у тебя крутые родители. – Да. Очень крутые. – Значит, высокая планка началась с семьи? Я рассмеялась: – Да, можно и так сказать. – Ты интересная. – Думаешь? – Понимаешь, о чем я? – Я никогда нигде не стану своей, если ты об этом. И не знаю, хочу ли этого. – Эх. Питер выбросил наши подносы в мусор. Я тоже встала, и он разочарованно на меня посмотрел, как будто хотел еще поговорить. – Мне надо идти, – объяснила я. – Ладно. Был рад с тобой познакомиться. – Он вручил мне визитку. – Ты правда согласна дать интервью? – Конечно, без проблем. – Вот мой номер. Позвони, договоримся. – Ладно, – сказала я и убрала визитку в карман, лишь мельком взглянув на нее. – Тогда до скорой встречи. Мы пожали друг другу. У него было крепкое рукопожатие. Как и у меня. У нас обоих были высокие планки. Послание от красивого Питера: «Его отец никогда не любил его и все время говорил подстричься. Один раз он сказал, что Питер похож на голубого…» По пути к фонтану перед «Sears» я попробовала улыбаться людям. Питер был прав: никто не улыбался в ответ. Получалось совсем наоборот: от моей улыбки людям становилось неловко. По пути я поймала несколько посланий и записала их в «Историю будущего», но большую часть времени я была погружена в своим мысли. В основном – о Питере, иногда – о старике в бейсболке, а ближе к обеду – об Элли, потому что я не знала, что сказать, чтобы она наконец исчезла из моей жизни. Она жила через дорогу, так что, если я не запрусь в чулане и не уеду, это будет очень неловко. Я прошла по всем местам скопления пожилых людей, но старика в инвалидной коляске там не было. Потом я даже обошла вокруг торгового центра, где выполняли дневную норму ходьбы люди в модных спортивных костюмах. Там его тоже не было. По пути обратно в торговый центр я прошла мимо развала в духе блошиного рынка – с бейсбольными карточками, старыми виниловыми пластинками и другими приветами из стиля ретро. Я зацепилась взглядом за пару темных очков. У них была оправа в виде летучей мыши и красные стекла. С их дужек свисали цепочки с маленькими летучими мышками. Я купила их за десять баксов и надела. Красная дымка перед глазами напоминала мне о чулане и казалась метафорой. Я была летучей мышью по имени Глори О’Брайан и видела все в красном цвете. Красный – цвет моей злости на мир. Я была окаменелой мышью – мертвой внутри обманщицей. Я была мертва для всех, кто чего-то ждал от меня. Мертва для производителей лака для ногтей, для моды и сплетен о знаменитостях. Мои мертвые уши не слышали, кто и что обо мне думал. Я была свободна, потому что меня никто по-настоящему не знал. Возможно, красные стекла добавили мне капельку безумия, но я действительно так думала: «Я ничего собой не представляю, и я свободна». В очках на меня пялились люди и мне стало неловко, так что я сняла очки и продолжила поиски старика в бейсболке. Когда я обходила торговый центр в четвертый раз, я почувствовала себя глупо. Может быть, тот старик здесь даже не жил. Может, он навещал друга, может, его привела дочь. Дело шло к обеду. Я решила, что лучше всего будет направиться к фудкорту. Хотя мы с Питером ели тако всего пару часов назад, я зверски проголодалась.