Viva la vida

      За окнами типового офиса мерно шумел дождь. Тихо гудел компьютер, поставленный совсем недавно, клацала когтями по полу кошка — в дождь ей всегда не спалось. Драко поднял взгляд на часы: оставалось тридцать минут до конца смены. — Сегодня у нас затишье, — сидевшая в соседнем кресле Дженни потянулась, едва не уронив наушники, лежавшие на краю стола. — Думаешь, это хорошо? — Мне всё равно, — Драко пожал плечами. Его действительно мало волновало количество звонков, поступающих в их службу, потому что в отличие от Дженни он отлично знал, что оно никак не связано с реальным положением вещей. — Джен, ты разве забыла, кого спрашиваешь? — Джулиус, каким-то неуловимым образом сумевший расслышать их разговор из самого коридора (порой казалось, что в этом замешана магия) плюхнулся напротив коллег. — Держите кофе.       Драко принял бумажный стакан, наполненный невозможной на вкус тёмной субстанцией и улыбнулся, без слов благодаря толстяка. Пусть пить его кофе было почти невозможно, но, во всяком случае, Джулиус заботился о них. К тому же, за время учёбы среди магглов Драко привык стоически переносить мерзкие на вкус вещи вроде этой бурды. — У неё в голове ничто не держится дольше минуты. А кофе будете пить после того, как закончите работу, — голос Уинифред раздался неожиданно почти над ухом, и Драко чудом не вздрогнул — спасли многолетние рефлексы. — Да, мадам, — браво отсалютовал он бумажным стаканчиком и поспешно натянул наушники, надеясь таким образом избавиться от нравоучений.       Однако, видимо, остатку его смены не суждено было пройти спокойно. Едва Драко успел поднести к губам стакан, как раздался мерзкий дребезжащий звук — звонил телефон. Дженни, сидевшая рядом, но не успевшая надеть наушники, ткнула в кнопку приёма на аппарате коллеги и ехидно улыбнулась. Драко метнул в неё уничижающий взгляд и, отставив стакан в сторону, произнёс заученную фразу: — Добрый день, вы позвонили по телефону доверия службы экстренной психологической помощи. Ваш звонок бесплатный и анонимный. Меня зовут Брайн, чем могу помочь?..       На другом конце трубки глухо рассмеялись. Голос показался Драко знакомым, но, похоже, обладатель его был простужен, либо пьян (а может и то и другое одновременно), так что узнать не удалось. — В таком случае можете звать меня Предубеждением, — неизвестный закашлялся.       Драко удивлённо покачал головой. Неужели его акцент действительно может так сильно исковеркать слово? — Хорошо, как скажете. Итак, что вас беспокоит? Опишите ситуацию, я постараюсь вам помочь, — Драко дружелюбно улыбнулся, хоть собеседник и не мог видеть его.       На том конце провода некоторое время молчали, и Драко успел сделать пару глотков невыносимой приторной жижи, которая, однако, обладала совершенно магической способностью возвращать к жизни мозг под конец смены. — Я ненавижу свою работу, моя жена шалава, а трое наших детей вообще не мои, — незнакомец зашёлся болезненным кашляющим смехом и Драко сочувственно вздохнул: кем бы этот тип ни был, его жизнь и впрямь вызывала сочувствие. — Понимаю ваши чувства, сэр. Всё это звучит отвратительно и в такой ситуации может казаться, что уже незачем жить дальше… Однако давайте попытаемся найти что-нибудь положительное в вашей жизни? Кем вы работаете, какое у вас образование? — Авр… Этим, как его там, полицаем, — Драко почувствовал, как кровь отливает от лица, когда услышал первый набор звуков, но незнакомец исправился, и теперь уже не было уверенности в том, что он имел в виду именно то, о чём можно было подумать в первые секунды. — Да, я бобби — из тех, кого ненавидит примерно половина Англии. — Весьма достойная работа, мистер Предубеждение. Примите мою искреннюю благодарность за то, что защищаете покой обычных граждан страны, — его губы произносили заученные фразы, голос оставался доброжелательно-вежливым, но внутри вспыхивал и рос удушающий пожар ненависти. Больше, чем идиотов, Драко ненавидел только авроров и прочих упёртых служителей закона, из-за жестокости которых он много лет назад потерял свою нормальную жизнь. — Бросьте, мисс Гордость, вы ведь тоже нас ненавидите. Я знаю, — некто на другом конце провода вновь рассмеялся и, кажется, там что-то разбилось. — Да и правильно делаете. Я сам себя ненавижу. Сколько жизней мы испоганили, вам бы знать… А, не важно. Сраные уроды, вот кто мы, и этим всё сказано.       По инструкции Драко следовало быть бережным и принимающим, пытаться нивелировать отрицательные эмоции позвонившего и переубедить его, исправить деструктивные установки, которые ему мешают… Но ненависть, которую он растил в себе уже больше пяти лет, оказалась слишком сильна и требовательна, чтобы он промолчал. — А знаете, возможно вы и правы, — его голос дрогнул от сдерживаемой злости, но зато прозвучал гораздо живее, чем привычный безразлично-вежливый, почти искусственный тон. — Только вы не просто урод, вы ещё и трус, раз способны лишь ныть о том, как сильно ненавидите всё, и выпрашивать у незнакомцев жалость, вместо того, чтобы пойти и что-нибудь сделать. — Я двенадцать лет пытаюсь что-нибудь сделать! — на том конце линии плеснулась звонкая обида, и Драко снова на миг подумал, что они с этим человеком знакомы, но это ощущение оказалось слишком мимолётным, чтобы обрести конкретные черты. — Да, мы выиграли войну, но что это изменило? — Для того, чтобы изменить мир, нужно не играть в войну, а выстраивать мосты между двумя сторонами. Вы не выиграли, потому что в этой игре невозможно выиграть, будучи Предубеждением — сражение не остановится, пока один из нас не сложит оружие. Я, к сожалению, понял это слишком поздно.       Драко не имел никакого права говорить о себе правду, он знал, конечно знал, что его подслушивают все коллеги по офису, и что Уинифред, едва окончится этот разговор, выпишет ему штраф, а может и вовсе лишит его премии… Но некоторые вещи он должен был сказать, если правильно понял, с кем общается. Не важно, кто именно этот парень, среди гриффиндурков полно дебилов, но если Драко получил возможность хотя бы одному из них открыть глаза — грех будет её упускать. — Откуда вам знать, о какой войне я говорю? — Достаточно того, что вы поняли, о какой войне говорю я. Сэр бо-о-о-бби, — Драко нарочито протянул последнее слово, так, как всегда делал это ещё в Хогвартсе, совершенно уверенный, что его прежнюю манеру разговора невозможно не узнать. Несколько секунд на другом конце провода царило молчание, а затем смачно выматерились и бросили трубку.       Лёгкая усмешка искривила губы Драко, он одним глотком допил уже успевший остыть кофе, бросил наушники на стол и, резко встав, отправился в гардеробную, больше не желая оставаться в офисе ни одной лишней минуты. — Эй, смена же ещё не кончилась! — Джен, отстань. Это его заморочки, — в этот момент Драко почувствовал огромную признательность к Джулиусу, который никогда не лез в чужие дела и умел остановить Дженни, если та становилась чересчур навязчивой. — Вычтите из моей зарплаты, мэм, — он накинул пальто, обмотал вокруг шеи шарф, предварительно согнав с него кошку, и просительно посмотрел на Уинифред, удивительно молчаливо стоящую рядом, ограничившись в своём неодобрении лишь скрещенными на груди руками и хмурым взглядом. — Тебя записать на супервизию? В этом месяце Док свободен, так что… — Нет, мэм. Не надо. Простите, но, боюсь, я не смогу раскрыть некоторые подробности, а без этого работа с психологом не складывается, я пробовал. Мне просто нужно время и… Я не думаю, что тот сэр ещё раз сюда позвонит. Мы с ним на слишком разных сторонах. — Позаботься о себе, ладно? — Уинифред вздохнула, и впервые за два года их совместной работы обняла Драко, заставив от удивления чуть не потерять равновесие. — Не знаю, о какой именно войне шла речь, но мой дед воевал, поэтому я знаю, как она калечит души. Ты не такой, как он, но я не хочу, чтобы и тебя это однажды сломало. — Спасибо… — едва пробормотав это, Драко вывернулся из объятий и, схватив зонт, выскочил на улицу, под серо-стальное небо Шотландии. Его щёки согрело жаром, и это значило, что на них скоро появятся уродливые красные пятна, а поскольку Драко ненавидел быть жалким — следовало убраться от офиса подальше, прежде чем коллеги заметят, как ужасно он краснеет и до чего постыдно сентиментален.       Всю дорогу от Ист-Гринстед до Малфой-мэнора, сначала на рейсовом автобусе в соседнюю деревню, а потом пешком через поля, Драко не мог отделаться от мысли, что сегодняшний разговор ещё не окончен, и что воспоминания, так некстати разбуженные «Предубеждением» с чертовски знакомым голосом, теперь не уймутся несколько недель.       Но у матушки нашлись остатки Сна-без-сновидений и в эту ночь он всё-таки спал, убаюканный стучащими по окну каплями, ни о чём не думая и ничего не вспоминая. И не имея ни малейшего понятия о том, кто же этот таинственный парень, который звонит на маггловский телефон доверия, по-видимому, совсем отчаявшись и разочаровавшись в сказке волшебного мира.

***

На следующий день офис встретил Драко запахом корицы, ванили и надвигающихся неприятностей. Он привычно повесил пальто на вешалку, сунул зонт в подставку, улыбнулся Дженни, пожал руку Джулиусу, но туго натянутая где-то внутри струна тревоги продолжала гудеть, даже когда наушники опустились на голову, отрезая от всего мира. Красная кнопка на телефоне загорелась, и Драко поспешил влиться в работу, надеясь, что хотя бы это отвлечёт его от раздражающего и тревожащего чувства, вызванного вчерашними воспоминаниями. В обеденный перекур Уинифред вызвала его к себе. Погасив недокуренную сигарету о железные перила крыльца, Драко швырнул бычок в мусорку и отправился к начальству, держа спину прямо, а голову высоко поднятой, как не вёл себя с тех пор, как авроры разграбили мэнор, нацепили на него ограничивающие браслеты и бросили умирать, лишённого магии, денег и последних остатков достоинства. Последние пять лет он думал, что больше не способен так себя держать. Но что-то в голосе Предубеждения — о нет, даже про себя Драко ни за что не назовёт проклятого имени, хотя вчерашние подозрения уже переродились в уверенность, — заставило не просто почувствовать злость, а вернуть себе целостность, вновь стать тем яростным шестнадцатилетним юнцом, который готов был до последнего сражаться за свои убеждения, и никому не позволял себя принижать. — Садись, — Уинифред сняла очки и протёрла переносицу. Она выглядела измотанной, и Драко невольно стало стыдно за то, что именно он стал причиной её кругов под глазами. — Объясни, Брайн. — Объяснить что, мэм? — Драко сел на край стула, всё ещё поддерживая маску, но его плечи слегка расслабились, а острый подбородок опустился, касаясь воротника. — Не играй со мной в игры. Ты нарушил половину протокола. Ты вступил в конфронтацию, навешивал ярлыки, проецировал свои личные проблемы на абонента и, что хуже всего, раскрыл информацию о себе. Ты понимаешь, что если этот человек опознает тебя по голосу или по каким-то намёкам, которые ты ему набросал, это может быть опасно? Для нас, но в первую очередь — для тебя! — Он не опознает, — буркнул Драко, сжимая пальцы в кулаки до того, что ногти впились в кожу, оставляя белые лунки. — Он был пьян. Или болен. И мы… мы говорили на двух разных языках. В переносном смысле. Он не будет искать смысл в моих словах. — «Выстраивать мосты между двумя сторонами». «Пока один из нас не сложит оружие», — Уинифред зачитала с листка. Её взгляд стал пристальным. — Это не про семью или работу, Брайн. Это про войну. Настоящую. Ты ведь и сам понимаешь, что так отзывается травма. Драко молчал. Смотреть в пол казалось самым разумным вариантом, потому что сказать что-нибудь — означало нарушить Статут, ведь Уинифред, он выяснил это точно, была абсолютно стопроцентной магглой. А не в его положении позволять себе подобные проступки. — Я не требую деталей. И не собираюсь тебя наказывать. Но я прошу одного: признай, что этот случай — твой личный триггер. И пока ты с ним не разберешься, ты не можешь выходить на линию. Это правило не моя прихоть, а твоя же безопасность. — Вы увольняете меня? — голос Драко прозвучал ровно, но внутри всё сжалось в ледяной ком. Эта работа… она стала его якорем. Последним доказательством, что он может что-то делать без магии. Что он не совсем бесполезен. И что Поттер не был прав, когда утверждал, будто Малфои всегда лишь разрушают. — Нет. Я настаиваю, чтобы ты пришёл на супервизию к Доку. Сегодня в шесть. И на этой неделе будешь работать только с архивами, принимать входящую почту. Без телефонов. Это не наказание, Брайн, пойми же! Это защита. Тебя — от твоих же демонов. И наших абонентов — от твоего гнева, который направлен не на них. Звучало вполне справедливо. Невыносимо справедливо, как, впрочем, всё, что происходило с ним в последние годы. Драко кивнул. — Хорошо. — И ещё одно, — Уинифред смягчила голос. — Этот… «Предубеждение»… он позвонил снова. Через полчаса после того, как ты ушёл. Драко поднял голову. — И? — И ничего. Дженни взяла трубку. Он спросил, работает ли ещё «Брайн». Она сказала, что смена кончилась. Он сказал «хорошо» и сбросил. Больше не звонил. — Она внимательно посмотрела на Драко. — Похоже, ваш разговор задел его за живое. Возможно, даже больше, чем тебя. Будь готов к тому, что он может позвонить снова. И если позвонит, трубку возьмёшь не ты. Это ясно? «Он позвонил снова». Эти слова отозвались в Драко странным, тревожным эхом. Значит, он не ошибся. Значит, тот человек на другом конце провода почувствовал то же самое — жгучую, живую связь, так и не разорванную, несмотря на то, что прошло больше пяти лет. — Понял, мэм. Разрешите идти? Выйдя из кабинета, Драко решил не возвращаться за свой стол. Он прошёл в комнату для отдыха, налил себе воды дрожащими руками. Кошка, сидевшая на подоконнике, лениво посмотрела на него одним глазом. — Грёбанный придурок! Даже спустя столько времени ты всё равно продолжаешь портить мне жизнь! Воспоминания отдались в висках мучительной болью, и Драко почти упал на диван, не в силах справляться с ней. Перед глазами стояло лицо Поттера. Не того, ненавистного, из газетных вырезок после войны, а того, каким он был в Министерстве пять лет назад, на слушаниях по делам Пожирателей. Поттер тогда не смотрел на него. Смотрел куда-то в сторону, лицо выглядело разочарованным и усталым. Он был единственным, кто выступил на стороне Драко и пытался его защищать. Без всякого злорадства. Без всего. Как будто для него действительно была важна чёртова справедливость, и он не понимал, что всё уже решено, что проигравшим суждено проиграть, а магический мир несправедлив по умолчанию. И именно это бесило больше всего — эта абсолютная, всепоглощающая безумная Поттеровская справедливость. Если бы тогда, на первом курсе, Драко сумел убедить Поттера, что главная страдающая сторона этой войны — они, стал бы тот с таким же пылом воевать за них? Мысли об этом сводили с ума и разрывали изнутри. Голос. Тембр, манера сбивчиво говорить, когда волнуется… Чертовски похоже. Драко на спор сожрал бы собственную шляпу, но это был Поттер! Почему?! Почему, чёрт его побери?! Поттер, который выиграл всё. Поттер, у которого есть идеальная семья Уизли-Поттеров. Зачем ему звонить сюда? Это должно быть совпадением. Пьяный страж порядка с разбитой жизнью — их, к сожалению, немало и в маггловском мире, и в волшебном… Может быть, это какая-то шутка, или Драко накручивает себя, придумывая то, чего на самом деле никогда не было. Кошка настойчиво мяукнула и Драко взял её на колени, не думая о том, что безупречный серый шёлк костюма будет безнадёжно испорчен рыже-коричневой шерстью. — Что, если он всё-таки узнал меня? — кончиками пальцев Драко принялся почёсывать кошку под подбородком, накрыв второй ладонью тёплую спину и вслушиваясь в успокаивающий звук мурчания. За окнами снова пошёл дождь. — Если… Ему придёт в голову очередная идиотская идея? Он должен был забыть… Столько времени прошло, он наверняка должен был забыть. Думаешь, мне стоит переживать? Кошка облизала его пальцы, и Драко засмеялся. Как бы там ни было, а страх, который он долгие годы носил в себе, впервые вдруг разжал свои когти, сжимающие грудь. И даже супервизия больше не казалась плохой идеей: может быть, Драко и впрямь настала пора наконец отпустить, наконец исцелиться, захлопнув дверь в проклятый мир, забравший у него отца и искалечивший жизнь матери. Если даже Поттер найдёт его — пусть. У них больше нечего делить и они уже не те верные враги, которыми были на протяжении семи лет Хогвартса. Пусть Драко потерял всё, он обрёл свободу, и никакому Поттеру не позволит её снова отобрать.

***

На той стороне провода. Лондон, служебная квартира аврората. Гарри Поттер сидел на кухонном полу, прислонившись к холодильнику. В руке он сжимал не палочку, а пустую бутылку из-под огненного виски. Телефон, старый маггловский аппарат «на всякий случай», валялся в другом конце комнаты, раздолбанный на части после вчерашнего вечера. Он не помнил, как его разбил. Он помнил голос. Голос «Гордости». Этот мягкий, вежливый тон, сменившийся вдруг живой, дрожащей злобой. Фразы, выстроенные слишком уж знакомо. Отчаянно ядовитая, протяжная манера произносить «сэр бо-о-о-бби». Только один человек в его жизни так говорил. Один человек, чью жизнь он разрушил своими поступками, своей «справедливостью». Малфой. Но это ведь было невозможно?! Малфой, лишённый магии, давно сгинул на континенте, хотя многие шептались, будто он влачит жалкое существование в подвалах собственного поместья. Он не мог… быть среди магглов. Работать на телефоне доверия. Говорить о мостах и звучать так… по-человечески сломанно. Так невероятно справедливо. «Вы не выиграли, потому что в этой игре невозможно выиграть, будучи Предубеждением». Гарри провёл руками по лицу. Голова кружилась и всё вокруг казалось нереальным. Он не солгал тому голосу. Джинни и вправду обманула его. Дети были чужими. Работа… работа оказалась совсем не тем, чего он ждал, когда сразу после Хогвартса сдавал экзамены в аврорат вместе с Ронам, погружённый в грёзы об алой мантии и торжестве справедливости. Жизнь Гарри Поттера, Победителя Тёмного Лорда, Национального героя, вся была выстроена на лжи, бесчестье и угнетении, хотя всю свою борьбу он вёл только ради справедливости, правды и чести. А, оказалось, что застрял в наивном маленьком мальчике, который выжил, и с тех пор только и делал, что отыгрывал роль. Гарри поднялся, наступил на какую-то деталь от телефона и, зашипев от боли, пошёл к раковине. Нужно было протрезветь. Нужно было думать. Если это Малфой… то что? Он найдет его? Найдёт через пять лет, чтобы… что? Извиниться? Сказать, что тот был прав? Последняя мысль показалась настолько абсурдной, что Гарри фыркнул. Нет. Но он должен узнать. Он должен услышать этот голос снова. Убедиться… В чём-то, что, возможно, вообще всего лишь галлюцинация его воспалённого мозга. Во всяком случае, Драко никогда ему не врал, даже сейчас. Гарри бросил взгляд на маггловские часы. Дело к вечеру. Но скорее всего телефон доверия всё ещё работает. И если выйти на улицу и отыскать автомат… Ведь магглы звонят оттуда, так? Страх и странное, давно забытое чувство азарта сковали его. Это была самая безумная, самая непрофессиональная, самая личная охота в его жизни. Охота на собственное прошлое. И на того, кто, возможно, был единственным человеком в мире, способным его понять. Гарри не знал, что ему делать с собственной жизнью, с Джин, с которой они поругались напрочь, с Роном, который поставил ему фингал под глаз за сестру, с Гермионой, которая, оказывается, всё это время обо всём знала… Но он точно знал, что ему нужно поговорить с Драко, чтобы понять что-то, чего он не смог понять тогда, двенадцать лет назад. Потому что именно это понимание, возможно, и есть ключ к тому, отчего его жизнь оказалась разрушена.

***

Кабинет психолога, которого все звали Док, пах старыми книгами, лавандой и терпением. Здесь не было кофе, только чайник с травами и полки, ломящиеся от папок с надписями на латыни и книг со слишком заумными названиями. Драко знал, что у этого человека есть имя, но, кажется, вообще никто, даже он сам, никогда это имя не использовал. Док. Немолодой мужчина с тихим голосом и глазами, которые видели слишком много. С пепельными реками в каштановых волосах. Тёплыми руками и улыбкой, которая напоминала Драко Ремуса Люпина… От этого смотреть ему в лицо было вдвойне больнее. Док не был магом. Стопроцентный маггл, так же, как Уинифред, как и все, кто окружал Драко в последние пять лет, абсолютно не подозревающий о том, кто именно сейчас сидит в удобном кашемировом кресле напротив его стола. Не знающий ни о войне, ни об идеалах, ни о том, что если бы Драко победил, сейчас таких, как он, убивали бы или держали в лучшем случае в качестве домашних зверушек. О, у Драко был миллион веских причин, чтобы избегать этого кабинета и человека с лицом мёртвого Ремуса Люпина! Но сейчас он не мог сбежать, и потому сидел, комкая в пальцах рукав водолазки, закрывающей кандалы антимагических браслетов. — Брайн, — начал Док, указывая на свой стол. — Уинифред прислала мне запись и свои заметки. Давай не будем тратить время на отговорки… Ты знаешь абонента. Лично. Это был не вопрос. Драко почувствовал, как снова сжимаются кулаки. Он кивнул, глядя в окно, за которым гасли огни Ист-Гринстеда. — Он был не просто знаком тебе, вы стояли по разные стороны, — снова констатация факта. — И ты ненавидишь всё, что он олицетворяет. Закон. Силу. Победу. Особенно — победу над тобой. — Вы хотите, чтобы я простил его? — выдохнул Драко с горькой усмешкой. — Это невозможно. И я здесь не за этим, а чтобы меня научили не срываться на абонентов. Давайте я просто заучу ещё несколько успокаивающих фраз… — Нет, — Док отхлебнул чаю и его взгляд стал строже. — Я здесь, чтобы помочь тебе избавиться от того, что уничтожает тебя изнутри. Ненависть — отличный щит. Но она тяжёлая. Ты носишь её с собой пять лет. Тебе не кажется, что ты… устал? Может быть, тебе не нужно прощать его, может быть… Попробовать простить себя? Драко молчал. В горле собрался ком, который никак не удавалось проглотить. — Ты сказал Уинифред: «Мы были на слишком разных сторонах». Но ведь вы оба говорили об одной и той же войне… Одна и та же боль звучала в ваших голосах. Он был пьян от отчаяния. Ты — от ярости. Но источник, — Док сделал паузу, — источник, возможно, один и тот же. Я не прошу тебя раскрывать мне то, что ты не можешь, но что, если ты расскажешь мне о том, что ты чувствуешь об этом? — Он победил! — вырвалось у Драко, и его голос прозвучал почти по-детски обиженно. — У него всё есть! Эта война сломала столько жизней, а он, который так боролся за справедливость, ничего не сделал, чтобы изменить это, просто живёт, как ни в чём ни бывало! — И звонит на телефон доверия под чужим именем, чтобы рассказать незнакомцу, что его жизнь — ложь, — мягко парировал Док. — Разве это звучит как голос победителя? Звучит как голос пленного. Как и твой. Драко закрыл глаза. В темноте за веками снова всплыло каменное лицо Поттера на суде. Разочарованное и усталое. Не лицо триумфатора. Лицо человека, который только что совершил то, во что не верил, потому что «так надо». И не знал, что делать с этой победой, горькой, точно пепел надежд. — Что вы хотите от меня? — тихо спросил Драко. — Я не способен простить его. Я хотел, чтобы он заплатил, я хотел этого! — Тогда почему теперь ты не чувствуешь удовлетворения? — Док приблизил своё лицо к его, и Драко отшатнулся, дрожа, потому что в этот момент в нём было особенно много Ремуса Люпина. — Я… Я не знаю. Несколько минут они сидели молча, больше не глядя друг на друга. Док достал из кармана белоснежного халата сигару и, получив разрешающий кивок Драко, щёлкнул зажигалкой. Комнату заполнил запах табака и боли. Но, по крайней мере, теперь Драко перестала преследовать физиономия Люпина. — Эта война разрушила мою жизнь, — Док его больше ни о чём не спрашивал, но Драко заговорил, потому что сидеть в тишине оказалось более мучительно, чем ковыряться в старых ранах. — Она уничтожила меня, отобрала у меня отца и почти убила мою мать. И он… Предубеждение. Он всегда был предубеждением. Я с самого начала пытался поговорить с ним, я хотел объяснить ему, я верил, что у нас есть что-то общее, и мы сможем услышать друг друга. Мы не смогли. Я не снимаю с себя вины, я тоже был тогда… Упрямым самодовольным ублюдком. Но теперь вернуться в тот мир, снова заговорить с тем, кто… Как я могу помогать собственному убийце, а? Док сделал затяжку, а затем посмотрел так прямо и спокойно, как никогда не удавалось Ремусу Люпину. Анхель О’Лири — имя всплыло в памяти внезапно, как удар молнии. Док был ирландцем. — Ты не должен помогать собственному убийце, мальчик. Ты здесь в первую очередь для того, чтобы помочь самому себе, — Анхель затушил сигару, затем встал и налил из небольшого пузатого фарфорового чайника в чистую чашку чай, пахнущий лавандой и мёдом, а затем протянул Драко. — Что заставляет тебя думать, будто ты не можешь справиться с тем, чтобы снова встретиться с этой войной? Разве ты уже один раз не пережил её, разве ты не сидишь сейчас здесь, передо мной, вполне живой? Да, война разрушает. Я знаю это, я знаю, как тяжело увидеть в противоположной стороне человека, когда ты привык ненавидеть англичан, когда само слово «англичанин» причиняет тебе боль. — Я… Мне кажется, что если я стану помогать ему, я предам сам себя, — Драко принял чашку и сделал несколько глотков. — Ты не будешь помогать ему, — поправил его Док. — Ты будешь помогать самому себе. Если он позвонит снова… нельзя избегать этого вечно. Уинифред не будет держать тебя в архивах месяц. Поэтому в твоих интересах найти выход. Или ты научишься разговаривать с этим призраком, или ты сломаешься при следующей же встрече. Третьего не дано. Драко вышел от Дока с ощущением, что его вскрыли, покопались в ранах и не зашили. Но странным образом стало легче дышать. Страх перед звонком не исчез, но он приобрёл форму: теперь ему хотя бы стало ясно, что идея вечно бегать от магического мира — такая же глупая, как и идея вернуться туда и вернуть себе всё, что у него отобрали, бывшая его фетишем первые года два. Ему не нужно возвращаться или уходить, потому что в конце концов магический мир всё равно всегда будет оставаться с ним, а он — оставаться его частью. Ему нужно научиться с этим жить, и сделать так, чтобы его слова о том, что кому-то придётся сложить оружие, не были простой болтовнёй. Он попробует.

***

Гарри нашёл телефонную будку. Это оказалось сложнее, чем он думал — они чудесным образом практически исчезли с улиц Лондона. В конце концов он трансгрессировал в Глостер, сонный городок, где такая ещё оставалась, и где он точно видел её неделю назад, когда они ловили какого-то очередного мелкого вора. Гарри нервно теребил в пальцах несколько монет, заученно повторяя номер, который выудил из интернета после часа мучительных поисков вчерашним вечером. Он чувствовал себя идиотом. Аврор, герой войны, скрывающийся в маггловской будке, чтобы поговорить с тем, кого сам же и должен уничтожать. Он набрал номер. — Добрый день, вы позвонили по телефону доверия. Ваш звонок бесплатный и анонимный. Меня зовут Дженни, чем могу помочь? — женский, сочувственный голос. Сердце Гарри упало. Не тот голос. — Я… мне нужен Брайн, — выдавил он. — Консультант, который был вчера вечером. — Прошу прощения, сэр, Брайн сейчас не доступен. Я могу вам помочь. Расскажите, что вас беспокоит? Голос Дженни был добрым, профессиональным. И абсолютно чужим. — Нет, — резко сказал Гарри. — Только он. Когда он будет? — Я не могу раскрывать график работы сотрудников, сэр. Это против правил. Пожалуйста, поделитесь со мной тем, что вас беспокоит. Я готова выслушать вас. Но Гарри уже не слушал. Отчаяние, холодное и тошнотворное, подкатило к горлу. Он что-то пробормотал и бросил трубку. На следующий день он позвонил снова. В обеденное время. — Добрый день, вы позвонили… Меня зовут Джулиус, чем могу помочь? — Брайн, — прервал его Гарри. — Передайте ему, что… что звонил «Предубеждение». Скажите, что мне нужно поговорить. Только с ним. — Сэр, я не могу передавать личные сообщения, — голос Джулиуса стал настороженным, но не враждебным. — Если у вас есть навязчивое желание поговорить с конкретным консультантом, это может быть признаком… Гарри снова бросил трубку. Он понимал, что ведёт себя как маньяк. Что его внесут в какой-нибудь список настойчивых абонентов. Но остановиться не мог. На третий день он позвонил ближе к концу рабочего дня. Сердце бешено колотилось. Последняя попытка. Тишина. Затем щелчок. — Добрый день, вы позвонили по телефону доверия. Ваш звонок бесплатный и анонимный. Гарри замер. Это был тот голос. Тихий, ровный, без привычной язвительности. Профессиональный. Но это был ОН. — Гордость, — выдохнул Гарри. На том конце короткая пауза. Гарри был уверен, что если это Драко, то сейчас он должен бросить трубку… — Чем могу помочь, сэр? — голос остался нейтральным, но в нём появилась лёгкая, едва уловимая напряжённость. Не враждебность. Скорее… Страх? — Ты… ты знаешь, кто я. — Да, я знаю, что вы звонили несколько раз, просили конкретного консультанта. Это создаёт неудобства для работы службы, — голос Драко звучал как по учебнику, но Гарри слышал под этим лёд. Трещащий, тонкий лёд. — Пожалуйста, чем я могу помочь вам? — Мне нужно поговорить. Только с тобой. Потому что ты… ты единственный, кто поймёт. — Понимание — это часть моей работы, — отчеканил Драко. — Но я не могу быть вашим личным консультантом или… что-то вроде того. Пожалуйста, вы можете поговорить со мной. Я слушаю. Но любое предложение о встрече или о чём-то за пределами этой линии вынудит меня прервать разговор. Я сожалею. Это был ультиматум. Чистая, холодная профессиональная граница. И за ней стояла такая знакомая, такая малфоевская упрямая гордость… Гарри всё ещё не мог доказать, что разговаривает с Драко, но что-то внутри него уже неумолимо отзывалось и упорно твердило, что это не может быть никто другой. Гарри прислонился к стеклу будки. Снаружи шёл дождь. — Хорошо, — прошептал он. — Хорошо. Тогда… тогда просто послушай. Ты был прав. Насчёт всего. Проиграли все. Я проиграл. Я думал, что строю мир, а просто сменил одну тюрьму на другую. Моя жена… дети… работа… всё это карточный домик. И я последний, кто это увидел. Он замолчал, ожидая насмешки, злости. Но в трубке была только тишина. Внимательная, тяжёлая тишина. — Продолжайте, — наконец сказал Драко. Его голос потерял часть ледяной скорлупы. В нём появилось что-то другое. Не тепло. Не прощение. Не злорадство, но… Кажется, он понимал. — Что вы чувствуете, когда думаете об этом? Что вы хотели бы рассказать? И Гарри заговорил. Не как «Предубеждение» к «Гордости». А как Гарри Поттер — к Драко Малфою. О пустоте после войны. О страхе, что всё, что он любит, построено на долге и лжи. О кошмарах, которые не кончаются, даже когда Тёмный Лорд мёртв. О том, что он, кажется, потерял способность быть просто человеком. Драко не перебивал. Он слушал. Иногда задавал короткие, точные вопросы, помогающие говорить дальше. Он делал свою работу. И делал её блестяще, потому что понимал каждое слово на уровне, недоступном никому другому. Когда Гарри замолчал, выдохшись, прошло несколько секунд. — Вы сказали, что я был прав, — тихо начал Драко. Его голос казался лишённым триумфа. Он звучал… печально. — Но я так же, как и вы, ошибался. И тогда и… Может быть, и сейчас. Вы звоните, потому что хотите сложить своё оружие. Хотя бы на время этого разговора. — Да, — хрипло признал Гарри. — Тогда, возможно, это и есть первый шаг к тому, чтобы изменить что-нибудь, — сказал Драко, и в его голосе впервые за все эти годы, при обращении к Гарри Поттеру, не было ненависти. Только спокойствие. — Но мосты строят с двух сторон. И я… я не знаю, готов ли я к тому, чтобы строить его вместе с вами. Может быть, вам стоит забыть этот разговор и поменять консультанта. Это была правда. Честная и разрушительная. Не враги. Не друзья. Два человека по разные стороны пропасти, которые впервые увидели друг друга не как символы, а как израненных, уставших людей… И которые не были готовы к тому, что они рассмотрели. — Я понял, — сказал Гарри. Ему было невыносимо больно и… в то же время странно спокойно. — Можете звонить, — неожиданно добавил Драко, тут же поправив себя, как будто сорвался. — То есть… если вам будет нужно. Но не как «Предубеждение». И не думайте, что звоните мне лично. Как любой абонент. Просто потому что… — он запнулся, подбирая слова, не нарушающие всех мыслимых границ, — потому что вы не одиноки в этом чувстве. И здесь есть те, кто готовы вас выслушать. Он не сказал «я». Он сказал «здесь». Это была его граница. Его щит. Но в этом звучало и разрешение. Гарри улыбнулся. — Спасибо, — прошептал он, почти касаясь губами трубки. — Всего доброго, — ответил Драко, и связь прервалась. Гарри вышел из будки под дождь. Он был мокрый, дрожащий и всё такой же потерянный. Но тишина в его голове теперь была другого качества. Она больше не звучала, как гулкая пустота, готовая сожрать его. Она просто… была. И с ней можно было научиться жить.

***

А Драко, сняв наушники, долго смотрел на гаснущий экран компьютера. Его руки не дрожали. В груди не бушевал пожар. Вместо этого накатила глубокая, леденящая усталость и в то же время странное ощущение, что какой-то замок, скреплявший его душу годами, только что щёлкнул. Не открылся. Но и не сломался. Просто… изменился. «Мосты строят с двух сторон», — подумал он, глядя на своё отражение в тёмном мониторе. И впервые за долгое время ему не было противно собственное лицо.

***

Новая неделя пролетела незаметно, в тщетных попытках обрести прежний, хрупкий, но знакомый и привычный порядок. Драко за последний год превратил свою жизнь в серию ритуалов: ровно в 7:00 подъём, холодный душ, завтрак из пакетированной овсянки и йогурта, как у настоящего маггла, безупречно отутюженная рубашка и костюм, о стрелки на брюках которого можно порезаться. Короткий путь из съёмной комнаты в мансарде, по лестнице вниз, поздороваться со своей квартирной хозяйкой, отказаться от чая, затем через маленький ухоженный палисад и на другую сторону улицы, к бежевому зданию, собравшему, кажется, все офисы Ист-Гринстеда. Скажи ему кто ещё год назад, что он будет снимать комнату у магглы за маггловские же деньги, работать, как маггл, и при этом чувствовать себя на самом деле вполне счастливым — Драко бы не поверил. Он с самого начала, с того дня, когда очнулся в мэноре после суда, закованный в грёбанные браслеты, лишённый магии, имени и привилегий, был уверен, что больше никогда не сможет быть счастлив. Что ни за что не смирится со своим новым положением, не примет это наказание, придуманное Грейнджер и якобы спасавшее его от Азкабана… Лишиться магии казалось хуже, чем умереть. А сейчас, особенно после разговора с Поттером, он чувствовал, что не только не потерял ничего, но даже и кое-что приобрёл. Может быть, стоило бы написать Грейнджер письмо с извинением? Ну, если уж он начал складывать оружие, то почему это должен быть один лишь Поттер. От этих странных и слегка жутковатых мыслей кружилась голова, но, как ни старался, Драко не мог их выкинуть. И чем больше старался сделать свою жизнь «нормальной», тем глубже погружался в воспоминания. Однажды вечером, разбирая коробку со старыми вещами по просьбе Уинифред (она решила обновить комнату отдыха), он почувствовал, как его пальцы наткнулись на что-то продолговатое и ужасно знакомое, завёрнутое в потёртый бархат. Он отдернул руку, как от огня. Сердце заколотилось, в висках застучало. Это была палочка. Не его, конечно. Его палочку сломали при суде. Эта была всего лишь игрушечная маггловская имитация, и рядом не стоявшая с той, которую Драко привык чувствовать, как часть себя. Ольха, сердечная жила дракона, ровно десять дюймов — он до сих пор помнил. Но даже сознавая, что держит в руках подделку, Драко замер, не в силах оторвать взгляд. Пять лет. Пять лет его пальцы не обнимали тёплое дерево, не чувствовали смутной вибрации магии внутри, даже потухшей. Инстинкт, глубокий и дикий, требовал схватить её. Просто подержать. Вспомнить. Хотя бы придумать себе, что она настоящая, даже если это не так. Он сжал кулаки, вдавив ногти в ладони. Нет. Это ловушка. Это прошлое, которое стучится в его дверь, пусть не через Гарри Поттера, а через этот кусок дерева. Он резко отшвырнул свёрток в дальний угол коробки и накрыл его папками. Дышать стало легче, но в горле стоял ком стыда и тоски. Всю коробку с атрибутикой вроде волшебного хрустального шара (стекляшки на батарейках), колдовской мантии (пыльной и старой тряпки), палочки (обычной школьной указки, по правде говоря) и прочих хэллоуинских глупостей Драко лично отнёс до помойки и загрузил в мусорный бак. Никакого прошлого. Никаких воспоминаний. Он нормальный, абсолютно маггловский маггл, у которого нет страшных секретов и за плечами не стоят семь лет проклятой войны. Джулиус и Дженн смотрели на него с сочувствием, а Уинифред качала головой и снова подсовывала листок с расписанием консультаций Дока. Однако прошлое нашло другую лазейку. Через мать. Нарцисса Малфой приехала в Ист-Гринстед на такси — изящная, хрупкая, серая тень в простом, но безупречно скроенном шерстяном платье. Она пахла лавандой и грустью. В её руках был термос с бульоном («Ты слишком худ, Драко, я не могу смотреть на тебя») и старый фотоальбом, который Драко не видел с детства. — Матушка, зачем? — устало спросил он, принимая термос в своей крохотной, аскетичной кухне, отделенной от остальной комнаты ширмой в павлиньих хвостах. Когда-то эта ширма стояла в гостиной их мэнора. — Потому что я всё ещё скучаю без тебя, — ответила она, глядя в окно на маггловские улицы. — Я сортировала вещи в восточном крыле. Нашла это. Там есть фотографии… до всего. Твои и отца. Она открыла альбом. Там и правда был Люциус, моложе, ещё без леденящей маски высокомерия, улыбающийся какой-то шутке. Там была она, с сияющими глазами, на выпускном балу в Хогвартсе. Там был и сам Драко, шестилетний, на миниатюрной метле, с лицом, полным восторга перед миром, который казался принадлежащим только ему, просто по праву крови. — Мы все были другими, — тихо сказала Нарцисса, проводя пальцем по пожелтевшей фотографии. — Мы все… строили свои карточные домики. Твой отец — домик из чистоты крови и власти. Я — домик из семьи и долга. Ты… ты строил домик из того, что мы тебе давали. А потом подул ветер. — И всё рухнуло, — глухо закончил Драко, отворачиваясь. Ему не хотелось видеть эти снимки. И не хотелось снова слушать сожаления матери, считающей себя виноватой в том, что случилось. — Не всё, — поправила она. — Рухнули домики. А мы… мы остались стоять среди обломков. Каждый со своим осколком. Ты со своим страхом и гневом. Я — с горем и стыдом ошибок. И этот мальчик… Поттер. Я видела его глаза в тот день в Зале суда. У него тоже был свой домик. Из героизма и жертвенности. Знаешь, я думаю, — она закрыла альбом, — что его ветер пришёл позже. Но от этого не легче. Драко молчал. Мать не говорила о прощении или примирении. Она, похоже, наконец перестала тащить тот груз, от которого никак не мог избавиться он сам, а он даже не заметил, как это произошло… — Он позвонил мне, — неожиданно сказал Драко, сам удивившись своей откровенности. — На работу. Пьяный, несчастный. Говорит, что его жизнь — ложь. Нарцисса медленно кивнула, как будто ожидала этого. — Я слышала о скандале. Они с Джинни разводятся. — Это так странно, — он махнул рукой вокруг, указывая на свою скромную, выстраданную маггловскую жизнь. — Я думал, что он всё у меня отобрал. А оказалось, что, по сути, наоборот, они с Грейнджер мне настоящую жизнь подарили… А я свинья неблагодарная, как всегда. — Не за все подарки мы готовы благодарить, — мудро заметила Нарцисса. — И это не делает нас хуже. В конце концов, мы с тобой имели причины, чтобы сражаться за то, за что сражались. Хотя и не думали о том, что выиграть войну так же невозможно, как выиграть землетрясение. Драко засмеялся: этот язык цитат, на котором они разговаривали с матерью в детстве, был их тайной, их секретным оружием против всего на свете и особенно — против печали. — Война никогда не фатальна, но всегда проиграна. Всегда, всегда проиграна. Нарцисса уехала, оставив его с термосом бульона и альбомом, который Драко так и не решился ни выбросить, ни открыть снова. Но её слова висели в воздухе. «Война всегда проиграна». Возможно, сейчас Драко снова пытается начать войну, войну с собственными кошмарами, а ведь им он ни за что не хотел бы проиграть. На работе следующим утром он рефлекторно ткнул в отчёт карандашом столь странным, резким жестом, что кончик грифеля сломался, оставив на бумаге кляксу. Рука вращается легко, и резко, и со свистом… Дженни посмотрела на это, потом на его побелевшее лицо, и ничего не сказала. Но её взгляд был красноречивее любых слов. Драко сунул карандаш за ухо и, подхватив отчёт, отправил его на полку. Под задравшимся рукавом рубашки сверкнул серебряный край антимагического браслета. Годрикова Лощина. Дом семьи Поттеров. Восстановленный из руин дом Поттеров совсем не хранил тепло. Его заполняли яркими красками, детскими рисунками на стенах, кучками волшебных игрушек в углах. Но тепло, человеческое тепло, из него давно ушло и, похоже, не собиралось возвращаться. Его заменило эффективностью, графиками, публичными улыбками для «Пророка» и тихим, леденящим одиночеством по вечерам. Джинни сидела на кухне, обхватив руками чашку с остывшим чаем. Она не была карикатурой, не была плоской картинкой, к которой можно было бы обратить жестокие слова — Гарри видел это, как никогда чётко. Она была Джинни Уизли, которая в семнадцать лет пережила ужас Дневника и войну, которая влюбилась в мальчика-легенду, а потом обнаружила, что жить с живым человеком куда сложнее, чем с символом. Она вышла за него, потому что любила. Это, хотя бы, было правдой? Или потому что думала, что любит ту смесь из благодарности, обожания и желания исцелить, которую она чувствовала? Он был её спасением, её героем, её способом убежать от призраков собственной травмы. Вместе они должны были построить идеальный мир — противоположность тому хаосу, что пережили. Но карточные домики, построенные на открытых ранах, редко выдерживают тяжесть быта. Гарри вошёл на кухню. Он выглядел лучше, чем неделю назад. Не такой яростный, не такой потерянный. Но в его глазах светилась новая, отстранённая ясность, которая пугала даже больше, чем пьяный гнев. — Мы должны поговорить, Джин, — сказал он тихо, садясь напротив. — О чём? — её голос прозвучал устало. Она знала. Конечно, они оба знали. — Обо всём. О том, почему ты плачешь, когда думаешь, что я не вижу. О том, почему ты не сказала мне ничего раньше. О том… почему мы перестали быть мужем и женой и стали сокамерниками, играющими в счастливую семью. И о настоящем отце твоего ребёнка. Он говорил без обвинений. С той самой отстранённой справедливостью, которую многие ненавидели, а она… она от неё умирала. Джин хотелось, чтобы он кричал. Рвал на себе волосы. Чтобы был живым. Но он был Гарри Поттером, который даже в крушении пытался быть… правильным. Он никогда на неё не орал, а если она начинала ругаться, просто соглашался. Это сводило с ума, и, может, именно поэтому Джин так и не смогла его полюбить. — Я не знаю, Гарри, — честно ответила она, и слёзы, наконец, потекли по её щекам. — Я так устала. Устала быть «женой Героя». Устала от того, что каждый твой взгляд на меня — это взгляд на кого-то, кого нужно спасать или защищать. Ты женился на раненой девочке из Запретного Леса. А я… я не знала, как перестать ею быть. Ты ведь тоже не любил меня, ты просто… Просто делал всё, чтобы быть хорошим! А мне не нужен был хороший мальчик, я в таких не влюбляюсь! — Я никогда не думал о тебе как о проекте, — голос Гарри дрогнул. — Ты действительно нравилась мне, и я старался… — Вот именно, старался! — воскликнула она. — Каждое твоё решение о нас, о доме, о детях… оно было продиктовано тем, «как должно быть у героя». И я играла эту роль! Потому что думала, что так и надо. Что так мы залечим раны. А вместо этого мы просто замазали их золотой краской и сделали вид, что их нет. Я не изменяла тебе, Гарри, потому что нельзя изменять, если отношений нет, разве ты не понимаешь? Они сидели в гнетущей тишине, разделённые столом и годами взаимного непонимания. — Я тогда позвонил незнакомцу, — вдруг сказал Гарри, глядя в свою пустую чашку. — На маггловский телефон доверия. Я был пьян. Говорил, что моя жена шалава, а дети не мои. Я лгал и не лгал одновременно. Потому что ты не виновата, ты права, но этот дом… эта семья… они не настоящие. Они как твой чайный сервиз для особых случаев. Красивый, но им никогда не пользуются. И… Джин, Альбус Северус — почему ты не сказала мне тогда? Я ведь считал его недоношенным… Джинни посмотрела на него с ужасом и странным облегчением. Они сорвали маски. Впервые за много лет. Это было больно, как вскрывать нарыв, но и приносило столь же сильное облегчение, потому что вместе с гноем из него уходила боль, мучившая её — нет, их обоих! — столько лет. — Он и правда недоношенный, — сказала она шёпотом. — Правда, Гарри. Только… — Тот человек сказал… что мы оба в плену. И что кто-то должен первым сложить оружие, — Гарри поднял на неё взгляд. В нём не было прощения, но была какая-то новая, робкая решимость. — Я не знаю, как это исправить, Джин. И не знаю, возможно ли. Но я больше не хочу строить карточные домики. Даже если это будет означать жить в палатке среди развалин. По крайней мере, это будет честно. Так что я хочу знать. Джинни медленно кивнула, вытирая слёзы рукавом. — Мне так жаль, Гарри, — прошептала она. — Боже, Гарри, я так устала от этой красивой лжи… Но я думала, ты никогда не захочешь понять… Ты же ненавидел его столько лет… — Даже если Альбус его сын, — Гарри скрипнул зубами, затем сделал глубокий вдох, успокаивая сам себя, и осторожно протянул вперёд ладонь, чтобы коснуться руки Джинни. — Я уже не смогу возненавидеть вас. Просто… Давай попробуем… — Остаться друзьями? — она улыбнулась жалкой улыбкой, а затем засмеялась, и этот смех прозвучал смесью истерики и облегчения. Но всё-таки она вложила свою ладонь в его и кивнула. — В конце концов у нас двое детей, Гарри. И они точно твои, я могу тебе чем хочешь поклястья. — Я верю, — он сжал её пальцы, холодные, как мрамор, и тоже улыбнулся пусть и вымученно. — Ради них мы попробуем. Они сидели вдвоём в яркой, бездушной кухне, признавая крах всего, что строили. Но в этом признании, горьком и страшном, оказалось больше жизни и надежды, чем за все предыдущие годы идеального фарса. Они наконец-то говорили не как Герой и Его Жена, а как двое сломленных, уставших людей, потерянных в мире, который они же и помогли спасти. И в этот момент Гарри понял, что он хочет рассказать об этом «Гордости». Не для совета. А потому, что тот, возможно, поймёт этот парадокс: как признание краха может быть первым шагом к чему-то настоящему. Наверное, Драко Малфой, из всех людей в мире, единственный по-настоящему мог бы понять цену, которую платишь за то, чтобы перестать притворяться.

***

Той же ночью Драко, не в силах уснуть, снова взял в руки тот старый фотоальбом. Он листал страницы, глядя на улыбки людей, которых больше не было. И его пальцы снова потянулись к карандашу на столе. Он взял его не как пишущий инструмент, а определённым образом. Точный захват. Лёгкое движение запястья. На стене напротив, на обоях, на мгновение мелькнула и погасла тонкая светящаяся линия. След от воображаемого заклинания. Не «секо», конечно. Что-то другое. Безобидное. «Люмос», может быть. Он бросил карандаш, точно обжёгшись. Но сердце билось не от страха, а от чего-то иного. От узнавания. Магия всё ещё текла в его венах. Она была языком его тела, его памяти. Отречься от неё — всё равно что отречься от возможности дышать полной грудью… И пусть Драко не хотел возвращаться в старый мир. Но, может быть, ему нужно было найти способ не отказываться от части себя? Найти то, что позволит ему в конце концов стать цельным? Именно с этой мыслью, когда через несколько дней на его рабочем телефоне снова загорелась красная лампочка, он, сделав глубокий вдох, взял трубку. Оказалось неожиданно приятно слышать на другом конце не пьяное рычание, а тихо: «Это снова я. Я… поговорил с женой». — Расскажите, — спокойно сказал Драко, и его голос не дрогнул. — Я слушаю. Его взгляд скользнул к окну, за которым впервые за месяц прекратил поливать дождь. Золотистые лучи солнца падали в комнату, расчерчивая её, точно шахматную доску, но Драко подумал, что они больше не играют в этой партии. Ни один из них. И это было хорошо.