Viva la vida

      Гермиона Грейнджер-Уизли смотрела на документ перед собой, но взгляд постоянно соскальзывал на окно, за которым плыли привычные лондонские тучи. В руках она вертела перо — подарок от Гарри на прошлое Рождество. Он звонил час назад. Голос звучал спокойно, почти чужим. Он рассказал о разговоре с Джинни. О лжи. О Северусе. О том, что они заключили договор, и не собираются больше портить друг другу жизнь и выдавать за дворец развалины… «Развалины, — думала Гермиона, чувствуя, как в груди что-то болезненно сжимается. — А я-то думала, что мы построим новый мир. Прочный, справедливый. Но оказалось, что мы просто аккуратно сложили обломки и покрасили фасад». Её взгляд упал на папку на столе: «Программа социально-трудовой адаптации лиц с ограниченным магическим статусом (Пилотный проект)». Её проект. Её идея. Она должна была стать… Спасением? Но видя, что стало с Драко (а она следила, конечно следила — из чувства вины и ответственности), и теперь с Гарри, Гермиона совсем не была уверена, что её идеи стоит воплощать в жизнь. В дверь постучали. — Войдите. Секретарь робко заглянул в кабинет: — Мисс Грейнджер, вас беспокоит… мисс Паркинсон. Панси Паркинсон. У неё назначено на 15:00 по личному запросу в рамках… э-э-э… программы адаптации. Гермиона вздрогнула. Паркинсон. В памяти всплыло бледное, надменное лицо с криком «Так давайте выдадим им Поттера!», а потом — годы молчания. Она не видела её с суда. — Пусть заходит. Дверь открылась. Вошла не та Панси Паркинсон, которую Гермиона знала. Не девчонка в мантии Слизерина с лицом, похожим на мордочку мопса и вечным выражением гордого презрения. Теперь здесь стояла молодая женщина лет двадцати пяти, в строгом, тёмно-синем костюме маггловского покроя, но сшитом так безупречно, что он кричал о потраченных на него последних галлеонах. Волосы собраны в тугой, гладкий узел. Ни одной лишней детали. Ни одного намёка на былую показную роскошь. Холодная, строгая сдержанность на грани бедности. Лишь её глаза… Глаза были те же — серые, оценивающие, умные. И всё ещё немного высокомерные. Казалось, Панси посмеивается над Гермионой даже теперь, даже находясь в положении проигравшей — она всё ещё знает что-то, что недоступно мисс Грейнджер, сколько бы та ни прожила в мире магии. Это бесило. — Мисс Грейнджер, — голос звучал ровно, вежливо и абсолютно бесстрастно, так что придраться было не к чему. А хотелось. — Благодарю вас за уделённое мне время. — Мисс Паркинсон, — Гермиона кивнула, жестом предлагая сесть, и поджала губы. — Чем я могу помочь по программе? Панси села, выпрямив спину. Она не сутулилась. Не искала сочувствия. Она пришла как равная и всё ещё держалась за своё аристократическое достоинство, которого Гермиона чувствовала себя лишённой. — Помочь по программе? — она едва заметно улыбнулась уголками губ. Это не была улыбка. — Полагаю, вы хотите сказать «помочь вам». В рамках вашей программы я подхожу под все критерии: чистокровная, лишённая права занимать 90% магических профессий, имущество семьи конфисковано на 70%, оставшееся обложено ежемесячными репарациями. Я — идеальный субъект для вашего эксперимента по… реабилитации. Гермиона почувствовала, как по спине пробежал холодок. Голос Панси, как скальпель, вскрывал то, что в Министерстве признавать было не принято. — Это не эксперимент, мисс Паркинсон. Это ваш шанс вернуть себе нормальную жизнь. — Шанс? — Панси открыла простую кожаную папку, которую принесла с собой, и вынула несколько листов с колонками цифр. — Позвольте я продемонстрирую вам, какой «шанс» дают ваши правила. Вот ежемесячные расходы моей семьи, включающий меня, мать и мою младшую сестру-школьницу. Вот репарации. Вот стоимость аренды жилья в приемлемом для нас, но не для вас, районе (а нам запрещено селиться в магических местах, и мэнор практически не пригоден для жизни). Вот цена учебников для сестры. Остаётся ровно три галлеона в месяц на еду, одежду и всё прочее, включая здоровье и развлечения. Ваша программа предлагает мне место младшего клерка в отделе магических игр и спорта с зарплатой в тридцать галлеонов, которая едва-едва покрывает базовые нужды моей семьи на уровне «не дадим им умереть с голоду». Это по-вашему шанс, мисс Грейнджер? Система, которую вы построили, не даёт нам шансов, она всего лишь милосердно позволяет растянуть агонию. Белые до рези в глазах листы, испещрённые чёрными рядами цифр, хлопнулись на стол перед Гермионой. Панси положила их аккуратно, так, что её нельзя было обвинить в непочтительности, но Гермиона видела, как тонкие белые пальцы дрогнули. Она вспыхнула: — Семья Уизли до войны вынуждена была выживать и на меньшие деньги! — Я не Уизли, мисс Грейнджер. — в глазах Панси снова мелькнула насмешка, злая и острая, точно пощёчина, и Гермиона отшатнулась, чувствуя обжигающий стыд. Ей не следовало пытаться уколоть собеседницу Это было низко… И не к лицу Гриффиндору. — В отличие от их семьи, я имею некоторые обязательства, по которым должна расплачиваться, в частности — обеспечение мэнора и дорогих лекарств моей матери. Прочтите документы, в них есть все необходимые выписки о том, что и почему мне необходимо. — Вы пришли, чтобы обвинить меня? — тихо спросила Гермиона, глядя на эти безупречные бумаги. Она видела такие отчёты. Уже не один раз. И в этих отчётах всегда содержалась горькая до тошноты правда… Но они никогда прежде не имели лица и имени Панси Паркинсон, поэтому на них удавалось закрывать глаза. — Нет, — Панси покачала головой. — Я пришла, чтобы предложить сделку. У вас есть власть изменить правила пилотного проекта. У меня есть информация. О настроениях в старых семьях. О том, где и как ищут некоторые… «обходные пути». О том, кто в вашем же Министерстве наживается на наших репарациях. Я дам вам всё, что знаю. В обмен на реальные изменения в программе. Не для себя, на самом деле, будем честны. Для моей сестры — чтобы у неё был шанс не выбирать между голодом и возвращением во тьму. Я совершила ошибку, но я не хочу, чтобы Алиса её повторяла. Гермиона снова посмотрела в окно. Она чувствовала, что в Панси нет ни капли раскаяния о прошлом, несмотря на то, что она говорит об ошибках. Но это… Странным образом казалось логичным и гораздо более честным, чем если бы Паркинсон пришла извиняться и умолять о прощении. «Это такой же союз на руинах, какой заключили Гарри и Джинни», — неожиданно подумала Гермиона. Было стыдно признавать, но это, возможно, было единственно честное предложение, которое она получала за все эти годы у власти. Так что в конце концов она спросила: — Что за информация? — и её собственный голос прозвучал суше и тише, чем она ожидала. Кажется, такой ответ удивил даже превосходство, живущее в глазах Панси Паркинсон. Но что ж — если даже Гарри решил нарушить их негласное правило и заговорить с врагом, почему бы Гермионе тоже не попытаться? Она ведь тоже совершила ошибку тогда, в прошлом, когда решила, будто война закончилась, едва они избавились от Волдеморта. И не одной Панси Паркинсон хватает воли, чтобы свои ошибки признавать. Пауза после вопроса Гермионы повисла в кабинете, сделав тишину звонкой, точно лёд. Панси не спешила отвечать сразу. Её пальцы, лежавшие на столе, слегка подрагивали — единственная утечка контроля, которую эта женщина себе позволяла. Она смотрела не на Гермиону, а куда-то в пространство за её плечом, будто оценивая последний рубеж обороны перед тем, как сдать его. — Информация, — наконец начала она, чеканя слова, — касается не абстрактных «настроений». Она касается конкретного коррупционного конвейера в Отделе магического правопорядка. Конфискованное имущество семей, признанных виновными, не всегда идёт в казну или на репарации жертвам. Значительная часть оседает в частных коллекциях определённых авроров и чиновников через сеть подставных аукционов в Бельгии. Я могу назвать имена, даты, описать каналы перемещения. У меня есть… копии инвентарных списков, не совпадающих с официальными. Гермиона замерла. Это было больше, чем она ожидала. Это уже не просто слух; это обвинение, способное потрясти основы Министерства. И если его действительно будет, чем подтвердить, это буквально даст ей, Гермионе Грейнджер, в руки власть, способную сделать её новым Министром… — Почему? — спросила она, её голос звучал резко, почти испуганно. — Почему ты не пошла с этим в «Ежедневный пророк»? Или прямо к Гарри? Он возглавляет аврорат! При упоминании имени Поттера в глазах Панси мелькнула искра чего-то горького и знакомого — старой, застарелой ненависти, которая уже выгорела до тла и превратилась в очередную насмешку. Теперь уже не только над Поттером, но и над собой. — К Гарри Поттеру? — она фыркнула. — Он либо не поверит, либо, что более вероятно, поверив начнёт рыцарский крестовый поход и всех спугнет. В итоге посадят пару мелких сошек, система прижмётся, станет осторожнее, а проблема останется. А «Пророк»… Мисс Грейнджер, ты действительно думаешь, что редакция, которая уже десять лет пишет, какие мы все ублюдки, рискнёт своей репутацией ради разоблачения «героев войны» на основе слов ещё одного ублюдка? Этот переход на «ты» был резким, заставившим Гермиону сначала взвиться, а затем принять — Панси вдруг заговорила с ней искренне, почти без презрения, которое так или иначе теплилось в ней всё это время. Заговорила на равных, будто они вернулись в школьные годы, когда обе были лучшими ученицами своих факультетов и вечно соревновались за титул Умнейшей ведьмы поколения… Заговорила так, как не говорят с врагами. — Мне нужен кто-то внутри системы. Кто-то, у кого есть власть, желание всё сломать к чертям и… репутация неподкупной святой. Только ты сумеешь это провернуть так, чтобы это сработало. Только у тебя есть шансы занять министерское кресло. И достаточно совести, чтобы потом не придавить меня в углу, как угрозу твоей власти. Со стороны кого-то другого это прозвучало бы как лесть, не здесь. Это был холодный, безжалостный расчёт. И очень точный. Гермиона почувствовала, как по предплечьям прошли мурашки — не от страха, а от странного возбуждения. Это выглядело головоломкой… Опасной, грязной, но такой, каких ей не хватало со времён их школьных лет, позволяющей нарушать правила, оправдывая саму себя высшей целью, и ходить по краю, наслаждаясь тем, как закипает кровь. «Похоже, я адреналиновая наркоманка». — Чего ты хочешь взамен? — спросила Гермиона, откидываясь на спинку кресла, складывая пальцы рук на столе домиком и едва заметно улыбаясь. — Ты сказала, не для себя. Так значит… Для семьи? — Сначала — для моей подруги, — поправила Панси, и её голос впервые дал трещину. Небольшую, но заметную — в нём прорвалось тепло, которого прежде Гермиона никогда от неё не слышала. — Дафна Гринграсс. Её хотят посадить. Обвинение сфабриковано: «хранение тёмных артефактов, отказ сотрудничать со следствием»… Но это не так! У неё нашли фамильную диадему её бабки, не тёмную, она просто… старая. Но фамилия Дафны — Гринграсс. Панси несколько секунд помолчала, давая Гермионе понять, о чём она, и почему это всё имеет значение. — Судья Хамфри готов закрыть дело за взятку в пять тысяч галлеонов. У меня таких денег нет. Мои средства уходят на то, чтобы мать не умерла от позора в разорённом имении, а сестра не стала изгоем в Хогвартсе. Но я могу купить её свободу другим способом. Информацией. Помогите ей выйти сейчас, до того, как её бросят в Азкабан и сломают окончательно. Сделайте её… вашим свидетелем, если хотите. Она знает не меньше моего. Её прошлый парень работал в том самом отделе. Гермиона закрыла глаза на секунду. Перед ней разворачивалась бездна. С одной стороны — грязная сделка: помощь осуждённой (пусть и невиновной) из семьи Пожирателей в обмен на разоблачение коррупции. С другой — позволить невиновной (пусть и с отвратительной фамилией) сесть в тюрьму из-за продажного судьи, которого система же, частью которой Гермиона является, и породила. Это такой классический циничный выбор. И Панси совершенно точно была права, когда поставила его именно перед ней. Она знала Гермиону даже слишком хорошо. — Ты просишь меня вмешаться в правосудие, — тихо, почти на грани шёпота. — Я прошу тебя исправить правосудие, которое превратилось в рынок, — парировала Панси. — Ты борешься за идеалы. Я борюсь за жизнь Дафны. Наши цели на данный момент совпадают. Это не сделка между друзьями, Грейнджер. Это временный союз на поле боя, где у нас общий враг — гниль, которая разъедает всё, за что вы, как вам кажется, сражались. «Как вам кажется». Эти слова жгли. Гермиона вспомнила Гарри. Его «союз посреди развалин». Его признание, что их победа оказалась карточным домиком. Собственные размышления ещё полчаса назад… Панси была абсолютно безжалостна, и абсолютно права. Они все так усердно строили новый мир, что не заметили, как заложили в его фундамент труху коррупции и лицемерия. — Допустим, я согласна, — медленно проговорила Гермиона, открывая глаза. Её взгляд стал тяжёлым и усталым. — Мы помогаем Гринграсс выйти под твоё поручительство и официально зачисляем её в программу как «содействующую правосудию». Вы с ней передаёте мне все доказательства. Я начинаю внутреннее расследование через свой отдел, минуя аврорат. Но, — она подняла палец, увидев, как в глазах Панси вспыхнула осторожная надежда, — но вы обе работаете на меня. Вы будете моими глазами и ушами там, куда я не могу войти. Вы будете сообщать обо всём, что узнаете. И если я обнаружу, что вы меня обманываете или пытаетесь использовать это в своих целях… — Вы шлёте нас обеих прямиком в Азкабан, и это будет справедливо, — закончила за неё Панси. На её губах появилось что-то, отдалённо напоминающее улыбку. Не такую, какой та была в их школьные годы, но вполне искреннюю. — Я понимаю риски. Я готова. Дафна… она тоже будет готова. У нас больше нет выбора. Гермиона снова посмотрела на эту женщину. Надменная слизеринка, которая когда-то кричала о чистоте крови, теперь предлагала стать её тайным агентом в борьбе с системной гнилью… Ирония была настолько горькой, что вызывала тошноту. — Почему ты вообще заботишься о Гринграсс? — не удержалась Гермиона. Старое школьное любопытство, потребность понять мотивы противника, вырвалось наружу. — У вас же не было… особой дружбы. Из-за Малфоя. Панси на мгновение отвела взгляд. Когда она снова посмотрела на Гермиону, в её серых глазах снова проглянуло за презрением и гордостью что-то неуловимо человеческое. Усталое и простое. И… Личное. — После войны все разбежались, как тараканы. Кто-то сжёг все мосты, кто-то сломался, кто-то притворился, что ничего не было. Дафна… просто была рядом. Когда у меня отобрали всё, она принесла мне сумку с едой и сказала: «Держись, Панс. Игра ещё не кончена». Она была единственной, кто не стал делать вид, что я невидимка. Она напоминала мне, что я всё ещё человек, а не ярлык. За это… за это стоит бороться. Даже если для этого нужно идти на сделку с мисс Грейнджер. В этих словах не звучало ничего, кроме правды. Той самой правды, которой так не хватало в её разговорах с Гарри, с Роном, со всеми, кто носил маски победителей. Гермиона медленно кивнула. Она протянула руку через стол — не для рукопожатия, а чтобы взять листы с расчётами Панси. — Пришлите мне полное досье на дело Гринграсс. Анонимно, через мою личную сову, я отправлю её к вам завтра. И список имён, с которых стоит начать. Мы встретимся здесь же через три дня. И, мисс Паркинсон… Панси, уже вставшая, замерла. — Да? — Если это ловушка… Ты пожалеешь об этом сильнее, чем о проигранной войне. На губах Панси снова мелькнула улыбка — счастливая, почти такая же, какой Гермиона её помнила по школьным годам. — Я уже всё проиграла, мисс Грейнджер. Мне нечего терять, кроме остатков чести. И, поверь, их как раз хватит на то, чтобы держать слово. Она развернулась и вышла из кабинета, оставив после себя запах дорогих, но старомодных духов и тяжесть заключённой сделки.

***

Гермиона долго сидела, глядя на закрытую дверь. В ушах, словно вата, набилась тишина. Только что они заключили союз с Панси Паркинсон. Ради правосудия. Ради спасения жизней. Ради того, чтобы попытаться вырвать с корнем хоть часть той гнили, которую она, в своей праведной слепоте, умудрилась упустить. Она взяла перо и на чистом листе написала два слова: «Проект: Исцеление». Потом зачеркнула. Слишком пафосно. Слишком… претенциозно. Она скомкала лист и бросила его в корзину. Никаких громких названий. Только тихая, грязная работа. Та самая работа, которую никто, кроме неё и той, кого она презирала, не мог сделать. И плевать, как это будет называться, они придумают красивую обёртку позже, когда выиграют. А ещё — где-то в глубине души, под слоями усталости и отвращения, в Гермионе вновь шевельнулось странное, почти неприличное чувство. Не радость, не предвкушение, нет. Интерес? И… Желание? Интеллектуальный вызов такой сложности, такого риска, с которым она не сталкивалась со времён войны. И партнёр, чей ум, оказалось, был острым, как бритва, и так же опасен. Партнёрша, которая всегда заставляла Гермиону испытывать эмоции — яркие, острые, почти болезненные, но не позволяющие остановиться. — Адреналиновая наркоманка, — повторила Гермиона, погрозив собственному отражению в оконном стекле. — Прекрати. У тебя уже есть нормальная жизнь, ты её столько строила. Но мир после войны оказался не таким, каким она его представляла. И, возможно, чтобы его по-настоящему исправить, ей придётся иметь дело не только с друзьями, но и с самыми умными из своих бывших врагов… А самое главное — может быть ей придётся столкнуться с самой собой, с той версией себя, от которой Гермиона убегала последние пять лет…

***

Гарри написал Гермионе, потому, что, наверное, просто привык всегда писать ей, когда у него что-то случалось. И потому, что она точно знала о том, что чувствовала Джинни, а значит могла бы ему объяснить. Но когда они встретились не в Министерстве и не в её ультрасовременном кабинете, а в старом, закопчённом маггловском пабе недалеко от вокзала Кингс-Кросс, ему вдруг показалось, что эта встреча нужна была Гермионе больше, чем ему самому. Она пришла прямо с работы, в строгом мундире заместителя министра. И выглядела при этом растрёпанной, взбаламученной, но… Гарри вдруг почувствовал, что они с ней вместе словно вернулись в прошлое, в тот год, когда ещё не началась война за Хогвартс, а они были просто детьми, переживающими совершенно нормальные детские истории и увлечения. И обсуждали не политику, а то, кто и кому нравится, и как так получилось, что это совсем не те, кто им нравиться должен. — Спасибо, что пришёл, — начала она, отодвигая кружку, которую ей принесли. — Мне нужно поговорить. О прошлом. О том, что мы построили. — Не построили, — тихо поправил Гарри, улыбнувшись беззвучно. — Я слушаю, Герми. Рон в курсе? — Рон думает, что я борюсь с бюрократией, — она вздохнула. — И отчасти так и есть. Но это та бюрократия, которую мы с тобой создали. Гарри… я начала расследование. О коррупции в Отделе правопорядка. О взятках судьям. О том, что конфискованное имущество разворовывается. Гарри медленно поставил кружку. Его ярость не выплеснулась наружу, но забурлила внутри, и Гермиона почувствовала это. — Кто? Дай мне имена, я… — Нет, — резко перебила она, скрещивая руки на груди. — Не ты. Не сейчас. Потому что, Гарри, система — это рыба, которая гниёт с головы. А ты, как и я, пока всё ещё её части. Я пойду в обход. Своими способами. Она помолчала, смотря на его лицо, ища в нём понимание, а не гнев, и Гарри с неохотой кивнул, смиряясь. — Хорошо. Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. — Я хотела только предупредить тебя, что для этого мне пришлось пойти на сделку. С источником информации. С… Панси Паркинсон. Гарри не дёрнулся. Не возмутился. Он просто закрыл глаза, будто приняв ещё один удар судьбы, которого давно ожидал. Что же, если он разговаривает с Малфоем, почему Гермиона не может заговорить с Панси Паркинсон? В конце концов, они, судя по всему, должны были рано или поздно вернуться к тому, что так и не решили в школьные годы. Все они. — Паркинсон, — повторил он. — Ну конечно. Кто же ещё знает все грязные секреты системы, которая их давит, как не слизеринцы. — Она не раскаивается, — предупредила Гермиона. — И не просит прощения. Только предлагает информацию в обмен на помощь своей подруге Дафне Гринграсс, которую сажают по сфабрикованному делу. Это циничный расчёт. И я не собираюсь доверять ей, Гарри, только не сейчас. — Нет? — Гарри открыл глаза. Он не собирался обвинять её, но он должен был сказать ей то, что как-то исподволь за последние пару дней донёс до него Малфой — Гермиона, ты писала законы. Я их исполнял. Я верил, что делаю правильно. Что каждое задержание, каждый конфискованный галлеон — это кирпичик в стене против того, чтобы всё повторилось. А теперь выясняется, что мы строили не стену. Мы строили базар, где всё продаётся. И я был его самым усердным строителем. Ты не думаешь, что нам пора всё-таки хоть раз отбросить идеалы, которые нам вручил Дамблдор, и попытаться услышать другую сторону? Разве ты не хочешь поменять что-то? Он говорил зло, почти яростно, так, как не позволял себе прежде, но как должен был сказать в этот раз, чтобы доказать и Гермионе, и самому себе, что изменился. — Я не для того пришла, чтобы обвинять тебя или себя, — тихо сказала Гермиона, кладя свою руку поверх его. Его пальцы были холодными, а её — горячими, как угли. Всегда так. — Я пришла, потому что ты единственный, кто поймёт. И… Ты прав, Гарри. Я не хочу доверять ей, но в чём-то, наверное, должна. Так же, как ты решил доверять Малфою. Гарри вздрогнул, встретив её взгляд. И в его душе что-то дрогнуло, потому что он увидел за этой шоколадной стеной собственные страхи. — Я не решил доверять Малфою. Я позвонил на телефон доверия, и иногда… иногда на том конце провода человек, который может дать мне хороший совет и которого стоит послушать. — Он помолчал. — Что ты хочешь от меня, Гермиона? Благословения? Указаний? Я не знаю, что нам делать теперь, я просто пытаюсь… — Поддержи меня, — честно ответила она. — Я вступаю в тёмные воды. Я иду на сделку с тем, кого презираю. Я рискую всем: репутацией, карьерой, возможно, свободой. Скажи мне… ты, который первым среди нас всех решился раскрыть глаза. Оно того стоит? Стоит ли возвращать прошлое? Гарри долго смотрел в свою кружку, как будто в тёмном эле искал ответ. — Это не помогает, — наконец сказал он. — И не исцеляет. Но… Герми, мы с тобой всю жизнь были актёрами в чужом театре, фигурками на шахматной доске, которые могли поменять сторону, но не могли сойти с доски. Разве ты никогда не хотела нарушить правил этой игры? Может, тебе с Паркинсон нужно не союзничество, а именно это — нарушение правил? Признай, мы с тобой всегда были не слишком законопослушны. Гермиона засмеялась, и Гарри почувствовал, как её улыбка согревает его сердце. Это было так тепло, как в старые добрые времена… — А что, если я не справлюсь? — шепотом спросила она, впервые за многие годы позволив себе показать этот детский страх, и обняла пальцами его ладонь. — Если нарушение правил… Окажется ошибкой? — Тогда ты, во всяком случае, точно будешь знать, что попробовала, — Гарри слабо улыбнулся. — И ни о чём не пожалеешь, так же, как Панси. Они допили своё пиво в тишине, больше не как Герой и его Мозги, а как двое старых друзей, вернувшихся друг к другу. И Гарри не стал заводить разговор о Джинни, потому что, кажется, он понял, почему Гермиона столько лет молчала. Потому же, почему и он сам молчал. Потому что она считала, как и Джин, что тот короткий, но бурный роман с профессором Снейпом, как и все их отношения со слизеринцами на последних двух курсах — ошибка… И разве он сам все эти годы не считал так же?

***

Когда Драко вернулся в Малфой-мэнор, тот всё ещё дышал холодным величием. Парадные залы были закрыты, но жизнь теплилась в южном крыле и зимнем саду, а парк, хоть и стал чуть более запущенным, чем Драко его помнил — от этого только выиграл… Мать прислала сову совершенно неожиданно и, наверное, не стоило бы ей поддаваться. Но, поскольку уж сегодня был выходной, Драко решил, что сама судьба велит ему потратить немного времени на гостью, о которой попросила Нарцисса. Они встретились не в гостиной, а в небольшом кабинете, уставленном книгами по алхимии и генеалогии. Здесь пахло воском, сушёными травами и скрытой силой. Когда-то эта комната принадлежала только Люциусу и миссис Малфой не дозволялось даже входить туда… А теперь мать владела здесь безраздельно, и Драко не знал, нравится ему это или нет. Панси, в своём безупречном маггловском костюме, выглядела здесь одновременно неуместно и на своём месте. И улыбалась вежливо, но как будто слегка насмешливо. Эта её улыбка всегда выводила Драко из себя. — Панси, дорогая, — голос Нарциссы тёплый, как бархат, и острый, как сталь. — Какая неожиданная честь. Я слышала, ты… адаптируешься. — Я пытаюсь выжить, леди Малфой, — ответила Панси без предисловий. Что ж, время церемоний прошло, и прошло для них всех. — И я пришла за советом. У вас это… получается лучше всех. Нарцисса оценивающе посмотрела на неё, затем жестом пригласила сесть. — Лесть — это инструмент для тех, у кого нет других. У тебя они обычно имелись. Не заставляй меня думать, что ты сдала со времён школы. Паркинсон поморщилась, и Драко фыркнул: мать обладала невероятным талантом высмеивать людей, при этом не сказав ни слова неправды. И ничего оскорбительного. В школьные годы он был уверен, что Снейпу стоило бы поучиться у Нарциссы Малфой. Они несколько минут помолчали, давая друг другу время привыкнуть к своему обществу. У Драко в солнечном сплетении сворачивалось какое-то странное, почти болезненное, чувство, смешивавшее в себе интерес, тревогу, ожидание, и что-то ещё, похожее на… Возбуждение? Почему-то казалось, что Панс не пришла бы к ним просто так, а новости, которые она принесла, снова перевернут его устоявшуюся жизнь с ног на голову. Так же, как звонок Поттера несколько недель назад. Когда Нарцисса уже была готова что-то сказать, чтобы поторопить гостью, Панси лихорадочно рванула рукав своего старенького и заношенного платья, едва не оторвав манжет, и заговорила. Не обо всём. Драко был уверен, что в словах Паркинсон не более, чем треть правды, щедро замешанная на лжи, но… Её встреча с Грейнджер чертовски напоминала его самого. Нарцисса слушала, не проронив ни слова. Когда Панси закончила, она отпила глоток чая. — Так что ты хочешь от нас, девочка? — спросила глава рода Малфой. — Ты ведь знаешь, что мы так же поражены в правах, как и ты, а Драко вообще ушёл в маггловский мир… — Я хочу знать, как. — спокойно сказала Панси, поймав взгляд Драко и улыбнувшись ему одними глазами. — Как вы нашли в себе силы, чтобы… Разговаривать с врагами… Стать… — Стать одними из них, ты хочешь сказать? — Нарцисса легко рассмеялась и погладила кончиками пальцев край фарфоровой чашки, что держала в руках. Но веселья в её смехе было не больше, чем снега в Сахаре. — Это было не так легко, как тебе кажется. Панси поджала губы, и Драко почувствовал странное удовольствие от того, что он знает, что она сейчас сделает — нахмурится и дёрнет уголком губ, а затем стыдливо отведёт взгляд, стесняясь «плебейской» привычки. Они изменились за пять лет, оба, но какие-то вещи, вроде их дружбы, кажется, смогли остаться прежними. Или, по крайней мере, ему хотелось в это верить. — У меня нет другого, лёгкого, пути, — Панси сжала кулаки и негромко вздохнула, но это было всё, что она позволила себе. Прежде Драко думал, что ему стало бы легче, если бы она однажды расплакалась, если бы показала свои чувства… Теперь он вдруг понял, что и того, как её руки сжимаются, впиваясь ногтями в кожу, вполне достаточно. Встав, он подошёл к креслу Панс и сел на подлокотник, положив руку ей на плечо. — Тебе не обязательно делать это, если ты не можешь. Мы можем вместе его поискать… Я имею в виду другой путь. На секунду в серых глазах Панс мелькнула растерянность, и Драко сжал её плечо, молчаливо извиняясь за то, что позволил себе, упиваясь собственными страданиями, забыть про неё… Оставить одну, когда был нужен. Эта вещь не из тех, которые легко прощают, но он надеялся, что Панси даст ему шанс. — Нет, — сказала она, и он вздрогнул. — То есть, да, конечно… Но, Драко, я не хочу искать другой путь. Дафне нужно помочь сейчас, а не тогда, когда я его найду. И даже если мы расстались… — Вы встречались? — он удивлённо поднял брови и перехватил её кулак прежде, чем тот врезался ему в рёбра, — Ладно, ладно, я понял, дело не в том. Тогда давай поговорим о том, о чём ты спросила. Его взгляд скользнул в сторону матери, и Драко заметил, что Нарцисса улыбается. Грустно, но в то же время светло — так, как не улыбалась с тех пор, как они окончательно стали заложниками проклятой войны… И уже за одну эту улыбку ему стоило сделать для Панси всё, чего бы та ни пожелала. — Стать частью победившей стороны можно только доказав, что ты нужнее живым, чем мёртвым. На суде я не оправдывала Люциуса или Драко. Я предлагала министерству услугу. Я знала всех, все связи, все тайники, все имена. И я отдала им всё это, чтобы раз и навсегда связать себя. Ты ведь понимаешь, что «свои» меня после этого больше никогда не примут? — А Драко? — не удержалась Панси. — Он… ушёл. Совсем. — Мой сын, — в голосе Нарциссы впервые прозвучала неподдельная, горькая нежность, — выбрал более радикальную форму. Он не стал менять сторону, он сменил игровое поле. С магглами… с ними проще. Их правила примитивны, их предрассудки наивны. Их можно изучить, купить или обойти. Он не интегрировался, Панси. Он колонизировал их мир, как когда-то магглы колонизировали новые земли. Только вместо силы он воспользовался собственными слабостями. И этот путь… Он ещё больнее, чем мой. Панси задумалась. Два пути, которые перед ней лежали, и вправду не были лёгкими. Но, что хуже всего, ни один из них ей не подходил — она не готова была ни отказаться от своей стороны, ни сменить поле, на котором играет. Но… Тепло ладони на плече и уютное молчание Драко вдруг придали ей сил. — А что если… — Панси начала осторожно, но затем разгорячилась и подалась вперёд, глядя на Нарциссу воодушевлённым взглядом и подняв руки перед собой, точно собираясь жестами поддержать свои слова, — что если попробовать сменить не сторону и не доску, а… Саму игру? Переписать правила? Пусть министерство думает, что играет со мной в шахматы, а я сыграю в покер, а? Нарцисса замерла. Её проницательный взгляд впился в Панси. — Очень опасная затея, детка. Для неё тебе потребуется больше, чем один лишь энтузиазм, кристально чистая репутация и союзник в рядах противника. Ты должна будешь сама встать на место тех, кто устраивает игру… Хватит ли тебе клыков и когтей для этого? Панси почувствовала, как кровь стучит в висках. Нарцисса, сама того не зная, только что описала её сделку с Грейнджер. Именно то, что они планировали, что она хотела заставить сделать Гермиону, а ещё должна была сделать сама. — Но вы думаете, это на самом деле возможно? — тихо спросила Панси. — Всё возможно, — Нарцисса поставила чашку. — Но помни: когда играешь в двойную игру, нельзя позволять себе ни дружбы, ни ненависти. Только расчёт. Даже к союзнику. Особенно к союзнику. Потому что в момент выбора каждый выбирает себя. И ты тоже должна сделать это, чтобы не проиграть. Пальцы Драко сжали предплечье Панси едва не до боли, заставив её негромко вскрикнуть, и он поспешно извинился, поймав осуждающий взгляд матери: — Прости, я задумался. Знаешь… Может быть, я ошибаюсь. Но я решил выбрать нас, даже если это означает проиграть. Может быть, особенно, если это означает проиграть, — Драко улыбнулся, осознавая, что его рассуждения не ясны никому в кабинете, кроме него самого, и добавил, повторяя то, что сказал в разговоре с Поттером: — Эту войну нельзя выиграть, пока кто-то из нас не решит сложить оружие. А я устал воевать. Панси несколько минут молчала, затем резко поднялась с кресла, поклонилась Нарциссе, обняла Драко и, пробормотав ему в ухо «Спасибо. Я должна подумать об этом», выскочила из кабинета. Драко бросил короткий взгляд на мать и торопливо бросился следом, провожать. Он должен был сказать Панс ещё кое-что, кое-что из того, что на слизерине говорить было не принято, но о чём он больше не хотел молчать. И, может быть, не только Панс.

***

А в Лондоне Гермиона Грейнджер, получив первое досье от анонимной совы, развернула лист и увидела первое имя в списке коррупционеров. Им оказался человек, которого она искренне считала порядочным, и неплохо знала… Что ж, игра началась. А её правила, так же, как и партнёры, были далеки от тех идеалов, за которые мисс Грейнджер когда-то сражалась. Но в этом и заключался весь вкус игры.