Звуки музыки

Говорят, разъяренных зверей можно успокоить музыкой. Гриммджо никак не мог подумать, что и с ним это сработает. Мысли шевелились в голове до ужасного вяло, превнося в сознание поверженного арранкара некий хаос. Откуда она идет, эта музыка? – спрашивала одна мысль. Почему я не чувствую боли? – вторила другая. Если я умер, то где тогда оказался? – шептала еще одна. Где тот, по вине которого все это случилось? – эта мысль кричала и билась яростнее всех, и у Гриммджо складывалось чувство, что где-то внутри его головы методично отстукивают отбойным молотком. Ощущения тела давно отошли на второй план. Смутно Гриммджо помнил режущую боль, сокрушающую плоть, а после и разум. Помнил собственный гнев, ярость, с которой дрался с этим рыжим недоноском. И почему-то, что странно – помнил вкус того отвратного пойла, что Айзен называл чаем. И больше ничего. Дышать было тяжело из-за поднятого в воздух песка. Где-то там Санта-Тереза кружилась с Зангетсу в бешеном смертельном танце, но арранкару было глубоко плевать. Глаза перестали видеть, пальцы осязать… Даже феноменальное обоняние изменило ему. По странному стечению обстоятельств, он весь превратился в слух. И этот слух улавливал то, чего в Лас-Ночес не было никогда по определению. Что-то звенящее, хрустальное. Переходящее внезапно в острое, отдающееся в ушах… А потом снова перетекающее в мягкость… Что это? Звук. Мелодия. Музыка? И больше нет его – всепоглощающего желания убить, покромсать, разорвать на клочки. А ведь еще совсем недавно он жаждал почувствовать вкус ЕГО крови, с хрустом разгрызть ЕГО кости, добраться до ЕГО сути – и понять наконец, из чего же такого состоит этот мальчишка, что он так его будоражит… Так недавно это было единственным его желанием, ради него он даже воскресил этого молокососа. А теперь… теперь желание поменялось – он лишь хотел, чтобы до самой его смерти: от оружия Нойторы, от меча шинигами, от рук Айзена, от пастей других Пустых, собравшихся вокруг полуразрушенного Лас-Ночес в поисках легкой добычи, или же просто от банальной потери крови,— чтобы до самой его смерти эта мелодия не прекращалась… Она звенела где-то на грани подсознания, увлекая сущность арранкара куда-то глубоко в воспоминания. Назвать эту «сущность» душой у Джаггерджака даже при смерти язык не поворачивался. Как же все было просто, когда он был адьюкасом! По-природному просто – убивай или убьют тебя, пожирай или сам станешь едой. Никакой верности, преданности, любви – вообще никаких лишних чувств. Никаких глупых рыжих девчонок, слепо верящих, что друзья вырвут их из лап Ада Хуэко Мундо. И никаких столь же рыжих и столь же глупых мальчишек, которые жертвовать собой научились раньше, чем целоваться. Впрочем, и сами хороши – стоило какому-то кудлатому шинигами с улыбающимся до ушей прихвостнем пообещать им силу еще большую, чем они имели, как все сразу и кинулись в омут с головой. А ведь он знал, что ничего хорошего из этого не выйдет… И на тебе, тоже поддался на уловку. Теперь он вынужден мучиться с этим чертовым побочным эффектом хогиоку – чувствами. Очеловеченностью. Из глубины внезапно всплыл ЕГО образ. Да… Куросаки Ичиго. Это из-за него. Из-за него и его друзей эти побочные эффекты стали проявляться. Из-за того, что он бросился на помощь девке, которая, по плану, «предала» его. Из-за того, что не хотел убивать даже на грани собственной смерти. Из-за того, что в его теплых ореховых глазах никогда не читалось к ним ни презрения, ни ненависти… Только понимание с легкой примесью жалости. Какого черта, спрашивается? Как он мог понять то, что чувствовали они? По сути, никак… Но он словно знал. Словно… Сознание снова ухнуло куда-то в глубину. Липкими пальцами тьма обхватила арранкара, и он понял последним всполохом разума, что это конец. Что ждет его впереди? Ад? Его он не боится. Забвение? И слава богу. Пустота? Если бы мог, Гриммджо засмеялся бы. О, он давно уже познал Пустоту как никто другой! Тонкими хрустальными нитями звенела в ушах эта музыка. Хорошо. Хорошо, что она не ушла. Хорошо, что она сопроводит его. Хорошо… Все же, где-то он ее слышал.. Где?.. Мелодия вдруг разорвалась, искромсалась на звенящие в разной тональности осколки, которые выстроились в один стройный ряд звуков. Они менялись, приобретали форму и арранкару даже показалось, что… Что звуки, столь мучительные, складываются в его имя. — Гримм…джо… Гриммджо… Держись… Гримм… джо… Что? Нет… нет, нет и нет. Не может быть. Предсмертная дымка, накрывшая было арранкара с головой, вздрогнула… и рассеялась. С необыкновенной четкостью он вдруг осознал, что эта музыка была ничем иным, как голосом его заклятого врага – этого жалкого мальчишки Куросаки Ичиго.