Как творить историю

На протяжении существования цивилизации Запада всего в нескольких исторических периодах гомосексуальность не считалась преступлением и грехом (в лучшем случае болезнью). И я глубоко убеждена, что именно от этого нужно отталкиваться при написании текста. Чем дальше от нашего времени, вглубь в историю, тем сильнее. Если персонажи пролетают мимо понятий преступления и греха — я в такой текст не поверю. Герои должны знать, что они именно грешат, и выстраивать свои отношения, исходя из этого. Они могут убеждать себя, что это не грех. Они могут рассуждать о том, что Богу угодна любая любовь. Они могут надеяться, верить или показательно игнорировать эти понятия, но эти понятия должны быть заложены в саму психологию, иначе перед нами — не достоверная историческая ситуация, а современный косплей. DIXI. Гомосексуальные контакты относились к числу УГОЛОВНО наказуемых деяний. Они были запрещены церковью и государством. За них буквально могли убить, казнить, кастрировать. Зачастую казнь осуществлялась самыми чудовищными способами через пытку. У кого крепкие нервы, посмотрите, что такое «папская груша». Начиная с XIX века, религиозное понятие греха постепенно сменяется осуждением общества. См. историю Оскара Уайльда. Но общественное осуждение основано на все тех же понятиях греха и преступления. Общество судит гомосексуалов как преступников, они становятся изгоями, их презирают. Подобное отношение сломало психику Чайковскому, который всю жизнь мучился от своих наклонностей. Уайльд, который жил позднее, уже что-то пытался говорить о «любви, которая себя назвать не смеет». Но это сознание человека, который живет в довольно прогрессивное время. Все, что было в более ранние времена, приносило человеку ощущения стыда, позора, а то и ненависти к себе. Люди наказывали себя, не дожидаясь осуждения общества и церкви. Самоубийство как рядовое явление. Травля как рядовое явление. Убийство, тюремное заключение, шантаж, разрушенные семьи, разбитые сердца. Жанры, которые из этого вырастают: драма, ангст, даркфик. Кино на эти темы: «Морис» (1987), «Уайльд» (1997), «Жертва» (1961). Термины: содомия, содомский грех, педерастия, мужеложество. ПРИМЕЧАНИЕ: содомией также назывался анальный секс с женщиной. Который в христианской Европе тоже был запрещен, как и оральный, поскольку не вел к деторождению; в Англии при великом моралисте Генрихе VIII, женоубийце и садисте, анальный секс стал уголовным преступлением. Большинство оскорбительных терминов появилось в те времена и благополучно остались. Некоторые звучат сейчас очень своеобразно: Gene Hunt: Steven Warren is a bum bandit. Do you understand? A poof! A fairy! A queer! A queen! Fudge packer! Uphill Gardener! Fruit picking sodomite! Sam Tyler: He's gay? Gene Hunt: As a bloody Christmas Tree! — сериал «Жизнь на Марсе» Отношение к лесбиянству было более терпимым: меньший шанс на то, что забьют камнями или сожгут на костре. Могли отнестись со снисхождением с высот жизненного опыта: «перебесится», «просто у тебя мужика хорошего не было», «замуж, срочно замуж!» Поскольку при девичьих контактах могла сохраниться девственность (а это было самым важным, чтобы девица могла выйти замуж), то лесбийскую связь общество воспринимало как менее угрожающую общественному укладу. Где меньше угроза, там и менее жестокое наказание. Юридически лесбиянство даже не всегда прописывалось: лишь некоторые законы о запрете однополых отношений его упоминали, ведь это не «содомия». Но даже если не следовало правовое наказание, всегда оставалось осуждение. Открытое проявление лесбиянства, конечно, не терпели. Ведь здесь идет покушение на традиционные мужские роли и права: свободу, независимость, финансовую самостоятельность и т. д. «Граф Монте-Кристо»: Губы Эжени искривились насмешливой улыбкой. — Право, меня преследует какой-то рок, — сказала она. — Избавиться от Морсера, чтобы налететь на Кавальканти! — Как ты можешь их равнять, Эжени! — Молчи, все мужчины подлецы, и я счастлива, что могу не только ненавидеть их; теперь я их презираю. — Что мы будем делать? — спросила Луиза. — Что делать? — Да. — То, что собирались сделать через три дня… Мы уедем. — Ты все-таки хочешь уехать, хотя свадьбы не будет? — Слушай, Луиза. Я ненавижу эту светскую жизнь, размеренную, расчерченную, разграфленную, как наша нотная бумага. К чему я всегда стремилась, о чем мечтала — это о жизни артистки, о жизни свободной, независимой, где надеешься только на себя и только себе обязана отчетом. Оставаться здесь? Для чего? Чтобы через месяц меня опять стали выдавать замуж? За кого? Может быть, за Дебрэ? Об этом одно время поговаривали. Нет, Луиза, нет; то, что произошло сегодня, послужит мне оправданием; я его не искала, я его не просила; сам бог мне его посылает, и я его приветствую. — Какая ты сильная и храбрая! — сказала хрупкая белокурая девушка своей черноволосой подруге. — Разве ты меня не знала? И две девы (одна из которых играет «мужскую» роль, переодевается в мужской костюм и коротко стрижет волосы) бегут к новой жизни из Парижа в Брюссель. Затем Эжени срезала пряди волос у висков; при этом она не выказала ни малейшего сожаления, — напротив, ее глаза под черными, как смоль, бровями блестели еще ярче и задорнее, чем всегда. — Ах, твои чудные волосы! — с грустью сказала Луиза. — А разве так не во сто раз лучше? — воскликнула Эжени, приглаживая свои короткие кудри, — и разве, по-твоему, я так не красивее? — Ты красавица, ты всегда красавица! — воскликнула Луиза. — Но, куда же мы теперь направимся? — Да хоть в Брюссель, если ты ничего не имеешь против; это самая близкая граница. Мы проедем через Брюссель, Льеж, Аахен, поднимемся по Рейну до Страсбурга, проедем через Швейцарию и спустимся через Сен-Готар в Италию. Ты согласна? — Ну разумеется. — Что ты так смотришь на меня? — Ты очаровательна в таком виде; право, можно подумать, что ты меня похищаешь. — Черт возьми, так оно и есть! — Ты, кажется, браниться научилась, Эжени? И обе девушки, которым, по общему мнению, надлежало заливаться слезами, одной из-за себя, другой из любви к подруге, покатились со смеху. Но Дюма, поиграв с пикантной темой, с позором возвращает девушек обратно. Я помню, как впервые прочитав «Монте-Кристо», была разочарована финалом их линии, он показался мне скомканным и неубедительным. Монте-Кристо сбегает из островной тюрьмы, зашитым в мешок, переплывает океан и спасается. А девушки в соседний Брюссель не смогли доехать и сбежать от общества? Камон, Дюма-отец, это смешно. Дюма отлично писал сильных ярких героинь, его Миледи — первая роковая женщина в популярной культуре. Но увы, писатель был вынужден следовать правилам игры в обществе: за «преступлением» (мужской ролью) всегда следует наказание. Кстати, всю линию бегства Эжени с Луизой цензура вымарала из книги в викторианском английском издании 1846 года «из соображений нравственности», а вот в России публиковали. tbc