1.
24 июня 2018 г., 22:54
В Берлине шел дождь. Монотонный голос ведущего прогноза погоды оповестил нас об этом. Столица точно заливалась слезами горя из-за моего отсутствия.
А у нас тут солнце, не скрываемое облаками, и небо не проронило пока ни капли своего отчаяния. Я же здесь, чего ему страдать?
А шоссе тем временем разветвилось. Впереди я увидел поворот и его потрескавшийся асфальт, постепенно уходящий в золотистую гущу листвы.
Внимание, приготовиться! Нас ожидает легкая турбулентность под ручку с вполне реальной возможностью отбить себе что-нибудь о дверцу машины. Эти две вещи всегда в дружеских отношениях.
Меня начало неприятно потряхивать сразу же, как только мы свернули. Ненавижу чертовы старые дороги, которыми уже пару десятков лет никто не пользуется. А Ханне всегда взбредает поехать именно по какой-нибудь такой развалюхе. Так же короче!
Бред. Чушь. Враньё.
Как так вышло, что эта глупая женщина приходится мне матерью?
Раздраженный донельзя, я сидел на переднем сидении черного Фольксвагена поло, тихонько трясся себе и скучающе сдувал с лица прядь волос, выглянувшую из-под светло-серой трикотажной шапки. Я сдувал, а она снова ложилась на правый глаз мягкой тенью. Опять сдувал — она ложилась вновь. И так, наверное, раз пятьдесят.
Практику по выкрутасу начинающего мага воздуха остановила внезапная вспышка ярости. Это просто волосы — десятки или сотни (в конкретной пряди) тоненьких ниточек, сгруппировавшихся в крупные общины ради примитивного выживания на пространстве человеческой головы. Тот самый ингредиент коктейля Внешность, который мы так любим, но вместе с тем медленно убиваем в течение жизни. И эти сотни тончайших черных нитей взбесили меня так, что захотелось схватить Ханнину сумку, нашарить там косметичку, в которой непременно найдутся маникюрные ножницы, и отрезать этот паршивый крашенный комок к чертям собачьим!
Похоже, что остановило меня только красочное видение, в котором я гордо шагал по улицам Берлина с нелепо общипанной косой чёлкой. Еще и источая мощные волны чувства собственной важности во все стороны.
Подавляя смех, я потянулся к «молнии» тощей спортивной сумки, пристроившейся на моих коленях. С тихим жужжащим звуком я открыл её, запуская внутрь руку. Тканевая темнота легко приняла кисть в свои объятья. Гладкая баночка почти мгновенно легла в ладонь. Я знал, где её искать, поэтому особых проблем не испытывал.
Внутри черепной коробки бушевал эмоциональный ураган. Я бы назвал его Истерикой, от которой все извилины переворачиваются и путаются в морские узлы.
В руке, уже на свободе, призывно белела небольшая пластмассовая баночка, в каких обычно продают жвачку. Этикетка яркая, украшенная разнообразными фруктами. Вроде поблескивающая прозрачными каплями воды спелой клубники, насыщенно-желтого длинного банана и даже крупного ананаса, покрытого грубой коричневой кожурой. Смотришь на всё это великолепие, и сразу как-то есть хочется. По закону жанра на помощь тут же приходит наполняющая баночку жвачка, в любой момент готовая окончательно испортить твой пустой желудок.
Крышка баночки глухо чпокнула, откупоренная большим пальцем, и на ладонь выпрыгнули три плоские белые конфетки. Две я скинул обратно в банку, а вот третью — положил на язык, немного распробовал и проглотил.
Надеюсь, успокоение придёт ко мне побыстрее. Нет сил больше терпеть эти удушающие приступы резкой смены настроения. С каждым разом чувство, что я теряю себя, усиливается.
Заслышав, видимо, мою возню, Ханна повернулась ко мне лицом. Взгляд у неё был обеспокоенный. Она безмолвно спрашивала меня: «Всё в порядке?»
Мне этот взгляд не понравился. Не люблю, когда люди переживают по пустякам. Кивнув в знак того, что у меня всё хорошо, я отвернулся к окну.
Ханна тяжело вздохнула и покачала головой. Мне так и хотелось попросить её не раздражать меня этими жестами еще больше. Если я выйду из себя, не поздоровиться не только ей, но и её машине.
Если ближе к делу и без растягивания резины, кажется, когда мне исполнилось четырнадцать, меня похитили инопланетяне. Да-да, те зеленые человечки. Тощие и яйцеголовые такие, с глазами-тарелками и двумя впадинами вместо носа.
В общем, они полностью изменили мое сознание. Может быть, вставили флешку в ухо, выгрузили на неё всю устаревшую информацию, а потом загрузили новую, усовершенствованную. И вот так я, можно сказать, против своей воли отказался от прежней модели поведения.
Это всё выглядит бредом завсегдатая психушки, правда?
Но иначе я свои внутренние изменения вообще никак описать не могу.
Хотя дело тут даже не в этом. А в том, что с тех пор я активно искажал чужие сознания.
Пары недель мне хватило, чтобы иерархия 8б берлинской школы, в которую я перевелся по приезде в столицу, пала к носкам моих постоянно грязных кед. С вечно взъерошенными, коротко стриженными волосами, худощавый и тогда ещё низкорослый, я тем не менее наводил жуть на своих одноклассников.
Нет, пока что я их не бил. Впрочем, как и они меня.
Сначала я всего лишь смотрел. История моего умопомрачительного взлета со дна подростковой социальной лестницы началась со взгляда. Кто-то там сказал, что глаза — это зеркало души. И теперь эту фразу повторяют все, кому не лень. Да хоть почек зеркало! Дело тут не в этом. Глаза — это мощный источник эмоций, контролировать который — просто нереально. Они всегда будут выдавать твои чувства окружающим.
А я окружающих ненавидел и смотрел на них так, будто был готов расчленить каждого поочередно прямо на месте.
Взгляд прекрасно передавал моё к ним отношение. Все это видели и держались от меня подальше. Готов Поспорить, такой неприветливый чудак есть в любой школе.
Ко мне долго приглядывались. Не зря я начал заведомо ненавидеть своих одноклассников еще до того, как первый раз переступил порог незнакомой классной комнаты в столичной гимназии.
Они наблюдали за мной что-то вроде около года. И никто меня не трогал. Пока не настали времена, когда парни начинали каждое утро проводить по гладким щекам отцовской бритвой. Часто кто-то из них приходил в школу с узкими полосками лейкопластыря на лице. Маленькие порезы от бритвы служили чем-то вроде доказательства зрелости. Я бы назвал это скорее фальшивым удостоверением личности, которым обычно пользуются, чтобы покупать выпивку или попадать в ночные клубы.
С девочками все обстояло даже хуже. Стартовал сезон волшебных перевоплощений, и они начали носить с собой стокилограммовую косметичку с парочкой небольших упаковок из сверкающей яркой фольги где-нибудь в потайном кармане. То были презервативы, стыренные из спален матерей или старших сестер. Вспоминаю, и смех берет. Будто они были кому-то нужны со своим неумелым макияжем, словно гуашью лицо старательно всё утро натирали, и мини-юбках, неуклюже смотревшихся на плоских задницах.
Словом, одноклассники решили, что повзрослели, возмужали (ну а девочек вообще бить нельзя!) и стали вмиг готовыми надрать мне задницу. Ну, как там говорится… Ублюдок, мать твою, говно собачье, хочешь меня трахнуть? Я тебя сам трахну!
Каюсь, поначалу я время от времени использовал запрещенные приёмы. Кусался и иногда пинал по яйцам. Но немного погодя научился довольно неплохо давать отпор руками. Поверить сложно, но всё благодаря литературе и Интернету. Я просто знал, куда бить, чтобы больно и на поражение. А оппоненты в основном надеялись на мою хилую комплекцию и свои беспорядочные взмахи кулаками. Наивные идиоты.
Однако мне было этого мало. Я хотел выводить их одним своим видом. Для этого я должен был стать более заметным.
Тогда, два года назад, я первый раз держал в дрожащих пальцах огрызок черного карандаша для глаз. Я нашел его на дне Ханниной косметички. Карандаш оказался жирным и очень темным. Когда я моргал, он все время смазывался и стирался. Но я продолжал неуклюже подводить им глаза каждый вечер, пока он не закончился.
Потом были и другие карандаши. Тени. Подводка. Тональный крем и пудра. Прозрачный блеск для губ и карандаш для бровей. Я учился всему сам. Покупал все сам — на свои карманные деньги. Выслушивал дурацкие вопросы Ханны и её приглушенные истерики за дверью ванной комнаты.
Что я сделала не так? Я плохая мать, да, Билл?
Я никогда не отвечал, но она прекрасно знала ответы. Спрашивала, чтобы удостовериться.
Потом я покрасил волосы в самый глубокий черный, что мне могли предложить в небольшом косметическом магазине через пару кварталов от нашей квартиры. С тех пор я больше никогда коротко не стригся.
К одиннадцатому классу я смог возглавить вершину нехитрой школьной пирамиды значимости. Девушки завидовали моему ухоженному виду, а парни — умению надавать по первое число, ничего при этом не качая.
Но никто из них не знал, как порой мне бывало тяжело и тошно от их внимания. Популярность — то еще дерьмо. Это совсем не так радужно и весело, как может показаться на первый взгляд.
Наверное, смешно выглядели со стороны уже вполне себе крепкие парни, обходящие за десятки метров накрашенного сопляка в узких шмотках. О да, они боялись меня.
Если можешь справиться с издевательствами — хорошо. Если можешь при этом ещё и поставить на место угнетателей — ещё лучше. Жаль, я не додумался до этого раньше, когда учился в школе в той дыре, название которой я упорно не хочу вспоминать. Фактически я вырос там. Однажды мне подвернулся шанс сбежать. Конечно, я им воспользовался. Но сегодня мне придется вернуться, как преступнику на место преступления.
Мы встали как обычно, закинулись каждый по чашечке растворимого кофе, прихватив какие-то вещи, сели в машину и понеслись в трёхчасовое путешествие.
Я ехал в город, где я не нужен.
Прямиком в пережиток прошлого. Честно говоря, не самый лучший. Место, в котором я похоронил себя четыре года назад, ближе с каждым километром. Там, в выкрашенных яркой краской стенах 58-го дома на улице Бегоний (она действительно и по сей день так называется) я замуровал прежнего Билла. Маленького, забитого мальчишку с ужасно заниженной самооценкой. Вечного отшельника и аутсайдера.
Могилу тревожить мне откровенно не хотелось бы. Но единственная родительница настояла на этой чертовски бесполезной поездке — бабушке одиноко там без нас, мы давно не виделись, надо обязательно её проведать. Вдруг она совсем сошла с ума там в одиночестве и вот-вот нас забудет?
Я долго возражал, даже разбил пару тарелок и одну чашку, только вот это ни к чему не привело, всё равно пришлось согласиться.
Это ведь всего лишь на выходные, успокаивал я сам себя, всё ещё сидя на этом дурацком переднем сиденье и разглядывая наскучившие уже деревья.
Отсижусь в доме эти два дня, а потом спокойно себе свалю. Никто обо мне и не вспомнит.
Для каждого из своих старых знакомых я — по-прежнему невидимка, прозрачный человечек без единого намека на чувство собственного достоинства и возможности ответить на их глупые колкости. Грустно, конечно, что в их памяти я таким и останусь навсегда, но это все же лучше, чем лезть на рожон, выискивать их по всему городку и доказывать, что сейчас я в сто крат лучше их жалких персон. Желания иметь с ними хоть какие-то дела как не было четыре года назад, так нет и сейчас.
Тем временем по краям дороги, подобно грибам после тёплого летнего дождика, вылезали первые дома. Я облегченно выдохнул. Находиться в дороге я уже никак не мог. Задница затекла, ступни покалывало, и неприятно тянуло поясницу. Не помогла даже смена позы. Может быть, где-то такой прием и сработает, но точно не моей ситуации.
— Устал? — спросила Ханна, даже не повернувшись в мою сторону.
Я посмотрел на неё, как на идиотку. Хотя сомневаюсь, что она вообще что-нибудь заметила. Когда ты целиком поглощен каким-нибудь делом, да тем же вождением, заметить какую бы то ни было ничтожную мелочь, вроде незначительного изменения в мимике или взгляде находящегося рядом человека, — практически нереально.
Её вопрос я оставил без ответа. Даже простейшее какое-нибудь могло бы догадаться, что я устал.
Хорошенько зевнув во весь рот, я откинул голову назад и уперся затылком в мягкую обивку сиденья. На секунду я прикрыл глаза.
***
Вопреки логике из машины я выбрался не сразу. Пока Ханна не покинула Фольксваген, я и носа не показывал, сосредоточенно разглядывая бирюзовые сплетения вен на тыльной стороне правой ладони. На костяшках темнели красновато-бордовые пятна. Иногда они жутко чесались, подсказывая, что скоро уже заживут. Так и хотелось сдернуть с ранок тонкие корочки, но я каким-то образом держался. После того, как водительская дверь довольно аккуратно вернулась на место, закрываясь, я просидел так еще с минуту, собираясь с силами. Выходить мне нужно было в любом случае, поэтому вскоре, глубоко вдохнув, я взялся за дверную ручку. Обхватив её пальцами, я, казалось, сжал их слишком сильно. Будто хотел сломать ручку пополам. Выдохнул я уже на улице, прямиком в бодрящую прохладу октябрьского воздуха. Тепло покинуло тело дымчатым призраком, вырываясь из влажного плена рта вместе с дыханием. Закинув сумку на плечо, я шагнул вперед. Я заправил по-прежнему мешающую прядь волос под шапку и громко хлопнул дверцей машины, привлекая к себе внимание обеих родственниц. Бабушка Шарлота уже стояла на веранде и с умилительной улыбкой глядела в мою сторону. За её спиной возвышались стены дома, в котором я провел значительную часть детства. Выкрашенный насыщенным багрянцем, с обрамленными цветом слоновой кости оконными рамами и скатами крыши, он был похож на длинный замок. У дома даже были небольшие колонны на веранде. Но не смотря на все это великолепие его венчала самая обыкновенная серая черепичная крыша, а большую часть его длины занимал просторный гараж на две машины. Ещё до моего переезда его разделили на две части. Одна была отведена для бабушкиной развалюхи Импалы, а вторая — была самым обыкновенным складом разномастного барахла. — Билли! — радостно воскликнула бабушка. Она поманила меня рукой, и я против воли легко улыбнулся. Эта улыбка вышла незаметной. Если бы она была цветом, была бы прозрачным. Его нельзя увидеть, но тем не менее он существует. Эта невидимая улыбка в тысячу раз лучше той, для которой я мог бы широко растянуть губы, будто в попытке показать все до единого зубы. Похожая на оскал, фальшивая улыбка. Та, которая совсем не в радость и от которой сводит скулы, если держать её на лице непозволительно долго. Эта же улыбка-призрак получилась искренней, с вложенной в неё эмоцией. Эмоция — смысл улыбки. Без неё улыбка будет всего лишь жестом. Растягиванием лицевых мышц. Это просто бессмысленно, потому что улыбаясь, человек обычно выражает эмоцию. Всё взаимосвязано. Бабушка все так же стояла на веранде и ждала, когда я к ней подойду. Сегодня она нарядилась в пеструю юбку в пол, расшитую множеством ярких хризантем и пионов. Поверх винного цвета блузки накинула черный, покрывающий её узкие плечи, широкий платок с бахромой на краях. Из-под юбки торчали острые носики лакированных туфель вишнёвого цвета. Множество длинных тонких волосков на затылке собрано в отливающий бледно-сиреневым пучок. При каждом движении рук на запястьях бабушки гремели громоздкие браслеты. Серёжки в ушах — зеленые камни висящие на сверкающих серебристых цепочках — заколыхались, когда она слегка склонила голову. Бабушка протянула ко мне руки, как обычно протягивают их для объятия. Позолоченные браслеты на её запястьях в очередной раз звякнули, стукаясь друг о друга. И я пошел к ней, меряя подъездную дорожку широкими шагами. Нас отделяло не такое уж и большое расстояние. Чем ближе я подходил, тем сильнее улавливал приторный запах цветочных благовоний, исходящий от бабушки Шарлотты. Позади меня пыхтел все еще заведенный автомобиль. Синтетическая вонь продиралась даже сквозь его запах выхлопных газов и дорожной пыли. Вскоре скрюченные старческие пальцы ухватили меня за руки, чуть выше локтей. Бабушке пришлось смотреть на меня снизу вверх — я длиннее на добрых две головы. Чуть приоткрыв губы, со временем ставшие какими-то впалыми и плоскими, она посмотрела на меня с детским восторгом. Будто она шестилетняя девчонка, а не шестидесяти трехлетняя старуха. Девочка, которой родители только что сообщили радостную новость: Лотти, мы нашли твою потерянную куклу, вот она, перед тобой! Разглядывая мои накрашенные глаза, она ничуть не смутилась. Будто знала, что именно так я и буду выглядеть спустя долгие четыре года после нашего расставания. — Да, я тебя совсем другим помню. — Бабушка слегка покачала головой. Видимо, на неё вот-вот нападёт кровожадный монстр, величаемый в народе Ностальгией. — В длину-то вымахал, а в ширину все таким же остался. Она хлопнула меня по плечу и рассмеялась. Я смущенно улыбнулся, отчего-то опуская глаза на дощатый пол веранды. Иногда моя бабушка может сойти за вполне обыкновенную милую старушку, но я-то знаю, что не всё так просто, как может показаться. Счастливое воссоединение семьи. Идиллия, которая не может длиться вечно. Рано или поздно она обязательно прервется. В нашем случае это случилось раньше, чем я ожидал. — Пойдёмте в дом. — За нашими спинами послышался голос Ханны. Её тон показался мне каким-то недовольным, даже отдающим нотками нетерпения. Я пожал плечами и взял на себя честь зайти внутрь первым. Тепло окутало моё тело, а в ноздри тут же забилась цветочно-травяная вонь тех самых благовоний, горячо обожаемых моей бабулей. Мне показалось, что в воздухе даже витает невесомая дымка тумана. Бабушка проковыляла за мной. С улицы больше не доносилось размеренное гудение мотора. Секунду спустя я услышал резкий щелчок, с которым заблокировались двери Фольксвагена. Ханна зашла последней и закрыла входную дверь, отрезая от нашего взгляда кусочек неба, по которому постепенно начинали разливаться розовые и персиковые краски. Из коридора мы попали прямиком в королевство старой мебели из темного дерева. Кухня здесь просторная, но при этом кажущаяся захламленной. Виной тому нагромождения всевозможных шкафчиков, полотенец и разнообразной кухонной утвари. Плохо освещена эта комната была столько, сколько я себя помнил живущим в бабушкином доме. Занавески были из темной и довольно плотной ткани, поэтому почти не пропускали свет. Единственным полноценным его источником была лампа над кухонным столом. Светящаяся тускло-желтым и накрытая волнистым абажуром с цветочным орнаментом. Внутри дом походил на замок гораздо больше. Темный, будто каменные хоромы, и окутанный вязкой атмосферой тайны. На поистине древнем дубовом столе бабушка, наверняка еще перед нашим приездом, расстелила новую скатерть. Идеально выглаженную, из плотной ткани свекольного цвета, украшенную множеством золотистых изгибов причудливого вьюнка. На ней лежали карты таро, разложенные в строгой последовательности. История чьей-то жизни. Прошлое или будущее абстрактного незнакомца, прекрасное в своей беззащитности, безжалостно обнажили и распростерли на бабушкином столе. Рядом с картами из самых обыкновенных сервизных блюдец торчали затупленные пики двух белых свечей. Их продолговатые тела испещрили застывшие парафиновые струйки, к концу каждой из свечек переходящие в твёрдые белёсые лужи, надежно присохшие к фарфоровым днищам. Бабушка быстро, насколько ей позволяли тощие старческие ноги, подлетела к столу и принялась собирать карты в стопку, при этом без конца извиняясь себе под нос. Она закинула замусоленные куски картона в один из кухонных шкафчиков. Когда бабушка отошла обратно к столу, старая деревянная дверца, не выдержав собственного веса, обрушилась на положенное ей место. Шкафчик с шумом закрылся. А свечи так и остались стоять на столе. Они всего лишь были сдвинуты в сторону, чтобы не мешаться во время ужина. Ханна посмотрела на свою мать так, будто та рассказала какую-то постыдную историю прямо перед всеми важными друзьями дочери. — Садись, Билл. — Бабушка указала на один из стульев. Она никак не отреагировала на взгляд Ханны, хотя без сомнений его заметила. Я послушно опустился на мягкое сиденье, обитое красновато-розовым бархатом, тут же услышав, как стул жалостливо захныкал своим скрипучим голосом. Сумку я прислонил к потёртым деревянным ножкам. — Положи правую руку на стол, ладонью вверх, — мягко скомандовала бабушка. Нехотя, но я выполнил её просьбу, слегка скривившись. Наверное, именно в тот момент я хоть немного стал походить на Ханну. На какое-то жалкое мгновение, и то всего лишь отношением к бабушкиным причудам и нежеланием прятать его где-то в самых темных закоулках сознания. Бабушка впилась в мою ладонь теплыми цепкими пальцами и приблизила к ней лицо. Щурясь, она, кажется, пыталась открыть там вторую Америку, население которой составляло бы более трех сот миллионов бактерий. И даже они все различны по расе, ориентации и вредоносности. Словом, без очков Колумб из моей бабушки хреновый. То и дело она охала и вздыхала. Возможно, ждала, пока микробы фигурно выстроятся в буквы и подскажут ей нужные слова. Билл сегодня ни разу не мыл руки и при этом ковырялся в земле, когда потерял серёжку на обочине дороги, — наверняка наябедничали бы они. Но заклинатель микробов из моей бабушки тоже хреновый, как ни крути. Без очков она не увидела бы и божьей коровки. — Посмотри, — сказала она, и мне пришлось сделать вид, что мне интересно разглядывать правую ладонь собственной руки, которую я по различным причинам вижу каждый день десятки тысяч раз. — Твоя линия жизни прерывается. Значит, имеет место быть внезапная перемена образа жизни или места жительства, — важно и со знанием дела продекламировала бабушка. Я понятия не имел, где находится линия жизни. — Тааак, — протяжно выдохнула она, а затем продолжила: — Линия судьбы тоже прервана. Вот это да. — И чему тут удивляться? Это просто складки кожи на моей ладони. Такие есть у всех. — Это говорит о том, что твоя жизнь может много раз меняться, и изменения эти тебе не подвластны. Я тихо фыркнул. Конечно, я понятия не имел, где находится эта её пресловутая линия судьбы. Бабушка вдруг странно хмыкнула и сильно нахмурилась. — С тобой всё в порядке, Билли? — ласково спросила она. Я выдавил из себя неуверенное «да» и покосился на родственницу с легким неотчетливым подозрением. — Пересеченная мелкими черточками линия сердца указывает на эмоциональную травму, — пояснила она и подняла на меня свой взволнованный взгляд. Наверное, я буду ужасно предсказуемым, но я понятия не имел, где находится эта её пересеченная линия сердца. Я выдернул свою ладонь из бабушкиной хватки, наверное, слишком резко. — Ничего подобного, — возразил я. — Со мной всё в полном порядке. Бабушка лишь горестно вздохнула и ушла гулять в прострацию. Она всегда так поддавалась размышлениям, будто её поставили на паузу. Ну вот, теперь она наверняка полагает, что со мной кто-то плохо обращается, и обмозговывает все возможные советы на этот счёт. Или вообще план по моему спасению. Я уперся ладонью о колено и едва слышно вздохнул. Когда я был значительно младше, все эти бабушкины заскоки наводили на меня жуть. Мне часто казалось, что она выпадала из реальности, отправлялась на самое адское дно и вытаскивала оттуда все самые сокровенные тайны приходивших к ней людей. Я боялся, что в один момент она просто не вернется. Но чем старше я становился, тем сильнее во мне крепла уверенность, что все эти колдовские штучки — полнейшая чушь. Немного лжи и чистейший хорошо сработанный развод. Моя бабушка всего-навсего когда-то давно, еще во времена тираннозавров и птеродактилей, отучилась на психотерапевта. Она была одной из лучших. Ей она и сейчас оставалась. Бабушка Шарлота обращала всё своё внимание на малейшие детали во внешности посетителей. Как человек одет, чем он пахнет, как разговаривает, имеет ли дурацкие вредные привычки, вроде постоянного разгрызания ногтевой пластины. Перед сеансом она предлагала посетителю чай или кофе, разговаривала его, тем самым получая рабочую информацию, и только потом раскладывала свои карты и расставляла свечи, превращаясь из фрау Шарлотты Каулитц в госпожу великую ясновидящую. Бабушка называла себя потомственной ведуньей. По её словам, «дар» передавался через поколение. А это означало… «Вообще, способности передаются по женской линии, но ты всё равно будь внимателен, Билли. Вдруг в тебе прорастет семечко нашего древнего дара, а ты прозеваешь этот момент» Я слышал нечто подобное достаточно часто, пока жил в этом забытом городишке в длинном багровом замке номер 58. Детям нельзя говорить ничего такого. Они начинают верить в чудо, которое никогда не свершится. Когда бабушка вернулась к нам из глубин прострации, первое, что она сделала, — воскликнула как-то досадливо о забытом ужине. Она с громким скрипом отодвинула стул, оттолкнувшись от пола ногами, и поспешила к холодильнику. Ханну я обнаружил сидящей напротив меня. Она сложила руки на столе, словно примерная ученица, и смотрела в мою сторону. Я ответил на этот взгляд привычной для себя мимикой — нахально вздернул бровь, демонстрируя что-то вроде интереса к причине такого пристального обращенного ко мне взгляда. — Сними шапку, Билл. — Она заговорила как-то резко и неожиданно. Я непроизвольно переспросил: «Что?», хотя прекрасно всё расслышал. Ей пришлось повторить: — Сними шапку, ты же в доме. Я закатил глаза, отворачиваясь в сторону от лица Ханны. Это не уличная шапка. Ну, то есть её можно носить на улицу, но и в помещениях тоже. Она универсальна и мне в ней комфортно. Мягкая светло-серая ткань всегда приятно ласкала кожу головы своим присутствием. Но мне пришлось от неё избавиться, чтобы перспектива ощущать на себе чей-то недовольный взгляд весь оставшийся вечер перестала мне так ехидно улыбаться. Я уже говорил о силе взгляда. Порой это хуже удара кулаком в нос. Когда я стянул любимый головной убор, в ту же секунду почувствовал неприятную пустоту. Безумно, но будто с тебя сняли лоскутик кожи. Ничего больше не держало голову в приятном тепле и защищенности. Волосы рассыпчатой волной ниспали на плечи. Растрепанные и наэлектризованные, они полезли мне в лицо сразу всей рваной челкой. Некоторые волосинки оставались прилипшими к шапке, которую я держал в руке. Они будто пытались её удержать и вернуть на место. Я отложил полюбившуюся за долгие месяцы ношения вещь в сторону, лишая их последней возможности. — Так-то лучше. — Ханна выразила свою удовлетворенность моим поступком. Неужели и правда лучше, когда я похож на нечесаное пугало? Ко мне закралась мысль о попытке Ханны самоутвердиться. Мысленно я в голос ей рассмеялся, заставляя уйти обратно восвояси, в холодные пустоты космоса, откуда она, наверное, вылезла, чтобы посетить мой и без того воспалённый мозг. На столе передо мной вырастали города из тарелок: пустых — для каждого из нас — и общих, на которых исходила паром, пожалуй, перегретая еда. Запеченная курица с гарниром в виде тушеных овощей. Высокие прозрачные стаканы наполнялись вишневым соком. Он резко пах ароматизатором. Когда все приступили к еде, я помедлил, напряженно размышляя только об одном. Всё-таки как прожить эти выходные? Мне нужен какой-нибудь план.
