В городе, где ты не нужен

Мне не нужны были слова, чтобы догадаться, что что-то не так. Ханна молчала, вглядываясь сквозь размазанное пятно томатного соуса в дно своей тарелки. Неужели бабушкина ведьмовская система дала сбой, и «волшебный дар» не обошел поколение моей матери десятой дорогой? И теперь Ханна, как самая настоящая хранительница древних магических знаний, гадает на густой томатной гуще. Не удивлюсь, если она увидела в пятне соуса мою скорую кончину по причине короткого замыкания нервной системы. Казалось, воздух потяжелел, из невесомости перешел в состояние окаменелости. Химический запах фиалок воспринимался теперь еще отвратительнее. От него хотелось блевать, долго и без остановки. Настолько он был омерзителен, что легкие, того и гляди, вот-вот зайдутся спазмами. Хотя по идее я уже должен был к нему привыкнуть. Напряженная атмосфера. Её распространяла вокруг себя именно Ханна. Бабушка сидела с невозмутимым видом и дожевывала свою порцию куриного филе. Неужели она ничего не заметила? Она же тут у нас экстрасенс. Но видимо, на прочтение чужих мыслей и урегулирование семейных конфликтов ведьмовской лицензии у неё нет. - Билл, - позвала меня бабушка. Будто догадалась, что я подумал о ней в не самом позитивном ключе. Может быть, мысли она всё-таки читает? Несмотря на всё я обрадовался, что кто-то наконец нарушил вязкое молчание. Напряжения даже как-то поубавилось. Я кивнул, не отрываясь от своей тарелки. Что? - Ты точно забрал из машины все вещи? – продолжила бабушка, мельком взглянув на пристроившуюся у ножки стула спортивную сумку. Я вскинул на бабушку Шарлотту недоуменный взгляд и вопросительно выгнул бровь. - Конечно, все. У меня всего одна сумка. - Что-то маловата она у тебя. – Бабушка покачала головой, видимо, машинально. И вышло это у неё, будто в зачарованном трансе. Совсем как перед клиентами, жаждущими узнать всю непременно сладкую правду о своём будущем. Вот только сладкой бывает исключительно ложь. - На выходные – достаточно, - отмахнулся я. И снова нырнул взглядом в тарелку. Принимаясь там ковыряться, я размазал соус по всему белому дну. Затем начал рисовать на заготовленном полотне маленьким кусочком запеченной курятины, управляясь с вилкой как с художественной кистью. - На выходные? – Бабушка неожиданно изумилась, заставляя меня на секунду приостановить увлекательные занятия живописью. – Ты разве не… Ханна с мерзким лязганьем положила вилку на край тарелки. Однако не удержавшись, металлический прибор с еще более отвратительным резким звуком съехал на столешницу. Бабушка тут же переключила внимание на свою дочь и обеспокоено поинтересовалась: - Всё в порядке, милая? Кивнув, Ханна потерла переносицу и на секунду оперлась лбом о ладонь согнутой в локте руки. А ведь ставить локти на стол – признак дурного тона. - Я еще не говорила ему, - тихо произнесла она, вмиг заставляя меня насторожиться. Ханна вздохнула как-то обреченно. А я знал, что она на меня не посмотрит. Она ведь наверняка чувствует, что буквально секунду назад я устремил пристальный взгляд прямиком в её тёмно-медные химические кудри. На некоторых крашенных волосках проступал налет седины. Впрочем, заметить его сходу мог только я. Я же сын этой женщины, я знаю, как выглядит каждый миллиметр её головы. Так же, как и знаю, что моя мать ни за что не поднимет взгляд, пока я не перестану так ощутимо смотреть. Ей известно, что она в чём-то провинилась передо мной. Я могу пока только догадываться – в чем же? Сомнений насчет её провинности у меня появиться не могло. Язык жестов уже сказал за Ханну всё, что мог. - О чем ты мне не говорила? – Я попытался говорить как можно более отрешенно и небрежно, будто к слову. Но звуки моей речи получились скорее похожими на угрожающий стальной лязг. Бабушка картинно прижала ладонь к тонким губам, а в следующую секунду уже испустила упрекающий вздох, забавно покачивая головой из стороны в сторону. - Бог ты мой, Ханна! – Эта фраза прозвучала началом к отчитыванию нашкодившего ребёнка. - Тебе ли говорить о боге, мама! – огрызнулась Ханна, заставляя бабушку как-то поникнуть, съёжиться. - Как ты могла не сообщить Биллу об этом? – Бабушкины слова возмущения вышли неубедительными и неуверенными, как если бы мышь пыталась отчитать кота за скверное поведение. Мой мозг вскипел и накалился, как старый чайник. До него дошли потоки электричества, ведомые нервами. Совсем как короткое замыкание компьютера в моей голове (Гадание по соусу точно оказалось правдивым). Электропроводка полетела к чертям. Мне даже почудился едва уловимый запашок палёного. - Да что происходит, черт возьми?! – взревел я, привставая и с грохотом опуская на столешницу сразу оба кулака. Тарелка подпрыгнула на месте и чуть не навернулась со стола прямиком к моим ногам. Из стакана, стоявшего рядом, маленьким, но разъяренным брызгом выплеснулся вишневый сок. Заметив это, бабушка попросила Ханну принести губку. И Ханна беспрекословно подчинилась, наверняка радуясь, что появилась возможность отдалиться от меня посильнее и на секунду покинуть поле боя. Но осознавала ли, что болезненное мозговое расчленение, которое я вполне способен ей устроить, она всего-навсего отсрочит? - Билл, - позвала меня бабушка. Вечно они обе повторяют моё имя. Будто у меня Альцгеймер, и каждый день по десять раз я вынужден знакомиться с самим собой снова и снова.- Твоя мать поступила не лучшим образом, утаив причину вашего приезда. Но ты должен её понять. Ты ведь уже взрослый мальчик. Она заглянула в мои глаза, но быстро отвела взгляд. Ещё бы, в моих зрачках сверкало и плясало зловещее пламя геенны. Как мне всё это понимать? - Завтра… - начала бабушка. Она выделила нарочито большую паузу, чуть ли не заставляя меня покрыться мурашками от предвкушения. Но когда она продолжила, я не смог слушать. На голову будто надели округлый стеклянный аквариум, который чхать хотел на гравитацию, потому что вода из него никуда не вылилась. На деле мне, конечно, просто заложило уши, я слышал лишь глухие отзвуки бабушкиного голоса, поверх которого накладывался отвратительный звон. И ко всему прочему я не мог вдохнуть, как бы ни старался. Резко отодвинутый назад от стола стул с грохотом упал. Звон наконец сгинул прочь, только когда я понял, что крепко сжимаю ручку распахнутой входной двери, впуская в прихожую вечернюю свежесть. «Билл!» - догнал меня обеспокоенный бабушкин вскрик. Я с грохотом захлопнул тяжелую дверь, обрывая свое произнесенное во второй раз имя на полуслове. Бабушка, я помню как меня зовут.

***

Я начал всерьёз задумываться о своём психическом благополучии, когда обнаружил себя продирающимся через узкую дырку в заборе. Как я пришел к выводу, что мне жизненно необходимо посетить соседний участок, я вспомнить не смог. Увы и ах. Но факт остаётся фактом – я проник на чужую собственность. Проник, чтобы свалиться с ног прямиком в кучку шуршащих листьев, воняющих сырой землёй. Ко всему прочему под парой верхних слоёв пестрой листвы от внешнего мира укрывалось царство дождевой влаги. Спиной я ощутил неприятный холод, подбирающийся ко мне прямо от самой земли. Днём я сел в машину в черном свитере мелкой вязки. В длинном таком, до середины бедра, с рукавами, скрывающими большую часть ладоней. И мой торс ничего не грело, кроме этого чертового свитера. Никакой куртки, толстовки, кожанки или на худой конец хотя бы накидки в виде какого-нибудь шерстяного платка. Если бы обстоятельства, из-за которых я тут оказался, сложились немного иначе, бабушка непременно накинула бы мне на плечи хоть какую изживающую себя тряпку. Но я вылетел из теплого домашнего нутра, не желая видеть обеих своих родственниц и принимать от них эту мерзотную слащавую заботу. К слову, я лежал в листовой кучке и позволял какому-то обнаглевшему жучку медленно пересекать мою ладонь не просто так. Ещё когда я был сопливым хлюпиком, только переехавшим в незнакомое и враждебное место, я приходил сюда. В моменты невыносимой тоски и одиночества, я сворачивался калачиком в самом центре одинокой кучки листьев, украшающей соседний участок. Зимой я так же взбирался на сугроб собранного по всему участку снега. А весной и летом просто садился на крыльцо, прислоняясь виском к выкрашенным белой краской перилам. И всё потому, что в этом небольшом, мизерном в сравнении с нашим, домике жила самая добрая женщина в моём бессмысленном существовании. Каждый раз она приглашала меня к себе на чашечку восхитительного горячего шоколада с нежными цилиндриками зефирок. Можно сказать, что именно ради фрау Клаудии и шоколада я грешил несанкционированными проникновениями на чужую собственность. Клаудия Хартманн ровесница моей бабушки. И в отличии от бабули Шарлотты у неё всегда хватало на меня времени. Она выслушивала мои нескончаемы жалобы на жестокость бытия, успокаивала и иногда даже разрешала остаться у неё на ночь, если мне совсем не хотелось возвращаться к бабушке и её тупым свиньям-клиентам, слепо верящим во всю эту мистическую чушь. Как только спустя столько лет я снова придавил чуть влажные осенние листочки к земле своим внезапно каким-то уж очень уставшим телом, я начал ждать. Когда же фрау Клаудия выйдет? Узнает ли она меня вообще? Вот она бы точно оценила мой внешний вид по достоинству! Пока я тихонько лежал в ожидании, над моей головой по вечернему небу разливался мягкий розовый закат, услаждая взор и своеобразно скрашивая одиночество. Через какое-то время я и вовсе задремал, утомлённый долгой дорогой. Даже и не ждал никого. Я уже был готов провалиться в безмятежный здоровый сон, так необходимый растущему организму, невзирая на холод земли и беспокойный осенний ветерок, когда услышал бесцеремонное и звонкое «эй!» со стороны крыльца. За этим возгласом я тут же уловил громкий стук ног по деревянному крыльцу, в мою сторону последовали шуршащие шаги. «Твою мать! Ты кто такой будешь?» - вопрошал меня доселе незнакомый голос. В нём не прозвучало ни капельки злости, ни толики угрозы, даже отголосков негодования или удивления я в нём не разобрал. Хриплый, практически на грани кашля, но вместе с этим обволакивающе бархатистый голос прозвучал из черной пустоты исключительно немного уставшим и малость раздраженным. Я почувствовал, как в мой правый бок тыкают носком обуви. Мне представилось, что это кроссовки. И снова я услышал это «эй», только теперь гораздо ближе и на этот раз с испуганно-приглушенной вопросительной интонацией – «эй?». Тихое, произнесенное на грани шепота. Его можно было заменить фразой «Ты жив, приятель?». Или вообще «С тобой всё в порядке? А то мне кажется, что ты сдох на моём газоне.» Неизвестный присел рядом со мной на корточки. Скорее всего, если довериться моей интуиции. Я ведь не мог его видеть. Единственное, что я знал и без её помощи или всевидящего третьего глаза, в который так наигранно верила моя бабушка, - возле меня находился парень. Голос без сомнений принадлежал молодому человеку. Как бы в подтверждение моего вывода от незнакомца весьма резко благоухало мужским дезодорантом, таким чисто самцовым запахом свежести. Если это, конечно, можно рассматривать в качестве еще одного признака принадлежности к мужскому полу. Хотя это же мои мысли, и никто не в праве осуждать меня за выводы, которые я генерирую в своей личной голове. За совершенно не вежливым с моей стороны молчанием последовал его тяжёлый вздох. Листья возле меня зашелестели, приминаемые весом чужого тела. С замиранием сердца я понял, что этот чудила прилег рядышком. Тут я немного призадумался и о его психическом благополучии. Кто в здравом уме сделал бы нечто подобное? Он немного поёрзал, а потом с характерным звуком чиркнул спичкой, разжигая на конце тоненькой деревянной щепки крохотный, но всё же дикий огонёк. Да, человек создал спички, но никак не огонь. Он навсегда останется своенравным, неприкаянным и неприрученным, пускай и извлеченный человеком для такой низменной потребности, как курение (А для чего ещё неизвестному сейчас потребовался огонь? Меня поджигать?). Ничего, потом отыграется, и по телевизору с месяц будут обсуждать какой-нибудь ужасный пожар, унёсший жизни кучки людишек. Как мне и думалось, вскоре я услышал терпкий и будто бы плотный запах табачного дыма, чуть менее приятный, нежели бабушкины благовония, но гораздо более родной. Легкие прямо-таки свело болезненным желанием закурить. Я решал, продолжать и дальше делать вид, что я безмятежно сплю или, может быть, вообще лежу мертвый, а грудь вздымается по инерции? Это ведь так незначительно. Многие мертвы, но продолжают ходить на роботу и целовать сонную жену в щеку по утрам. И тут этот тип так услужливо поинтересовался: - Будешь? Совершенно спокойным тоном, словно и не валяется тут какой-то неизвестный человек, возможно, изобретательный убийца или грабитель. Ах да! С чего я взял, что незнакомец тут живет? Краем уха я услышал, как дверь отпирается изнутри, еще перед тем, как прозвучал его голос. Фрау Клаудия бы не пустила в дом черте кого. Мне всё же пришлось открыть глаза. Я увидел его руку, широкую ладонь, приятную чуть загорелую кожу и красивые музыкальные пальцы (Человек с такой рукой просто обязан быть красавчиком.), а между ними – такая вожделенная тлеющая сигарета. Он протягивал её, держа руку аккурат над моим лицом, так, что мне в ноздри назойливо забивался насыщенный табачный аромат. Я принял соблазнительное предложение и довольно грубо выхватил сигарету, тут с наслаждением затягиваясь. - Так ты живой! – Энергичное восклицание раздалось совсем рядом с моим ухом. Я прямо-таки чувствовал, как неизвестный воспрянул духом. – Было бы весело, если бы я всё это время разговаривал с трупом. Мне захотелось сказать ему, чтобы он заткнулся, но вместо этого я отдал ему сигарету, сохраняя упрямое молчание. Сделав одну глубокую затяжку, он вернул сигарету обратно, очень нагло пристроив её между моих губ. Всё произошло так быстро, что я даже не успел почувствовать возмущение. Лишь удивился, как он так ловко попал? На какое-то жалкое мгновение подушечки его пальцев коснулись моих губ. Когда я подумал об этом, мне показалось, что я нахожусь в каком-то сопливом романе, где все странные незнакомцы – на самом деле прекрасные принцы-миллиардеры с модельной внешностью, а главные героини тупее ногтя на мизинце моей левой ноги. Отвратительно. Подобные мерзостные мысли совершенно мне не свойственны. Мы передавали сигарету друг другу, пока она не растаяла до жесткого светло-оранжевого фильтра. Я радовался, что хоть на какое-то мизерное время неизвестный заткнулся. Он, конечно, треплом не казался, но даже самые короткие реплики меня отчасти раздражали. Но в какой-то мере я и хотел раздражаться, чтобы хоть немного отвлечься от жизненной несправедливости. Неизвестный выкинул окурок куда-то в траву и повернул ко мне лицо, сопровождая своё действие тихим шелестом листвы. Он дышал мне прямо в ухо, разгоняя по замерзшему телу мурашки. - Как тебя зовут? – спросил он. Я не мог отделаться от ощущения, что он разглядывает мой профиль. Не упускает ни единой детали. В конце концов скорее всего так и было. Я в свою очередь совсем к нему не поворачивался, даже тупо взгляд к его лицу не скашивал. Таким образом я не имел ни малейшего понятия, какой является его внешность. Я сосредоточенно разглядывал красновато-розовые пышные облака, едва заметно плывущие по небу, и старался думать лишь о том, что скоро стемнеет. Но на его вопрос я всё же ответил: - Билл, - уныло выдавил я. Если бы люди могли разговаривать цветом, как когда пишешь что-то на компьютере и можешь окрасить буквы парой кликов мыши, сейчас я бы разговаривал светло-серым, практически белым, невидимым на обыкновенном листе А4. - И что ты делаешь здесь, Билл? – А я уж думал, что он не поинтересуется. Честно говоря, напрасно думал, я ведь всеми фибрами души чувствовал, что он желает как-то завести беседу. Этот вопрос самый логичный и ожидаемый в данной ситуации. И это я смекнул уже после того, как он был задан. - Лежу, - так же ожидаемо ответил я. - И как лежится? – А он всё никак не унимался. - Отлично. И снова серость, серость, серость. - Что с тобой случилось? Я раскопал свою могилу. - Меня бросили. И достал хладный труп своего прошлого. - Убиваешься из-за расставания со своей первой любовью? Или с очередной «любовью до гробовой доски»? - Меня бросила мать, - пояснил я. - Оу, я думал, у нас в стране за такое статья есть, - задумчиво проговорил он. И как же вывел меня из себя! Трахнутый на всю голову долбоящер! Услышав его сдавленный смешок, я не выдержал и, повинуясь внезапному порыву дикого раздражения, повернул к нему лицо. Перед глазами замельтешили пятна. Первым, что пришло мне на ум при виде непризнанного гения юмора, лежащего рядом со мной, - змеи Медузы Горгоны. Его русые с градиентом в блонд дреды по правде напоминали большой клубок спутанных змеиных тел. Но не живых, как шевелюра Горгоны, а мертвых и давно уже остывших. Как ни странно, глаза я заметил всего лишь вторыми. Хитрые лисьи глаза, карие с янтарным отливом, ближе к зрачку мне почудились желтоватые крапинки. Взгляд сиял интересом и вместе с тем выказывал легкую беззлобную усмешку. Впрочем, я не почувствовал ни надменности, ни издёвки со стороны этого человека. Меня даже больше не смущало его присутствие, чему я сильно удивился. Он просто есть, лежит тут – на холодной земле среди безжизненных листьев – и смотрит на меня дикими пронзительными глазами. Я рассудил, что раз он такой любопытный и жадный до рассматривания деталей чужой внешности, я имею полное право отзеркалить его поведение. Луч заходящего солнца как раз хорошо осветил его лицо, позволяя мне все прекрасно разглядеть. Его зрачки сузились, глаза сверкнули золотом, в меру загорелая кожа в свете солнца отдавала эфирным оттенком бронзы. Я не сразу заметил, но он улыбался, лукаво вздернув правый уголок губ. Красивой формы губ, я бы сказал. Немного потрескавшиеся от частых осенних ветров, но не теряющие приятного вида. Достаточно пухлые и гармонично украшенные блестящим металлическим колечком. Он быстро облизнул их, кажется, задумавшись, а я хмыкнул, оценивая это действие вкупе с весьма недурной внешностью. Я ведь уже говорил, что человек с такими руками обязан быть симпатичным. Теперь, когда я установил с ним хоть какой-то контакт, меня самого начала напрягать царившая между нами тишина, поэтому на этот раз первым разговор начал я: - А фрау Хартманн вообще дома? - Бабушка с собакой гуляет, - непринужденно ответил хоть уже менее, но всё еще незнакомый мне субъект. Так я узнал, что этот засранец приходится старушке Клаудии внуком. На самом деле догадаться об этом было не так уж сложно. Для сына он слишком молод, как и для племянника, а вариант с чужаком я даже и не собирался рассматривать. - Что-то я тебя не помню. – Я состроил слегка подозрительный прищур, разглядывая сияющий янтарь его радужки. - Я тебя тоже, - парировал он, отвечая на мой взгляд ещё более пристальным, но вместе с тем все таким же шутливым. - Я переехал в Берлин четыре года назад, а теперь… - По правде говоря, я не знал что и сказать. Очень хотелось соврать и попытаться убедить самого себя в этой лжи, но под испытующим взглядом хищных лисьих глаз я смог выдавить лишь горькую для себя правду: - Теперь я вернулся. - Ого, из столицы в это захолустье? – Конечно, это был риторический вопрос. Задавая его, всё так же не до конца знакомый парень забавно приподнял брови и даже присвистнул. - Как видишь. – Я усмехнулся, нервно и одновременно грустно. Скорее просто выпустил наружу застрявший в легких воздух с негромким и досадливым «ха». - Да я тоже оттуда. – Он улыбнулся. Теперь уже полноценно, широко. Но в следующее мгновение его лицо как-то быстро сникло. – Приехал ухаживать за бабушкой два года назад, да так и остался. У неё со здоровьем совсем нелады. Я снова повернулся лицом к небу, не в силах долго выдерживать отблеск беспокойной грусти в его взгляде. Удивительно, как быстро нежно-розовая вата облаков чуть ранее стремительно набухала багрянцем, а теперь и вовсе исчезала, уступая место сумеречной синеве. И ведь действительно, фрау Клаудия часто заходилась удушливыми приступами кашля. И вот сейчас худшее опасение моего детства наверняка готово подтвердиться, стоит мне только поинтересоваться, с чем там конкретно нелады у моей соседки. - Мне жаль, - только и сказал я. Глаза слегка защипало и зажгло, и я прикрыл их рукой. Очевидная вещь, сказанная внуком моей «феи крёстной», подействовала на меня сильнее первого просмотра «Хатико». В конце концов эта женщина сделала многое для меня всего лишь одним мастерским умением слушать. Её дом в моей памяти всегда будет хранить ту дружелюбную теплую атмосферу. Чуть выцветший большой плакат с Дэвидом Боуи на стене уютной кухоньки, старенький проигрыватель виниловых пластинок, красующийся в гостиной рядом с потрепанным диваном с тёмно-зелёной тканевой обивкой, прожженной на правом подлокотнике сигаретой. Отведенные под ждавшие своего часа славы пластинки длинные полки над телевизором. Уверен, он все еще допотопный и пузатый, как эти мелкие бизнесменишки, напыщенные индюки, гордящиеся тем, что стоят каждое утро в пробке по дороге к работе, потому что у них есть машины, и им не приходиться сталкиваться с заспанной челядью в затхлом метро. Порой мне казалось, что о юности теперь уже пожилой фрау Хартманн я знаю гораздо больше, нежели о молодости собственной бабушки. Но ведь школьная и университетская жизни старушки Клаудии были намного интереснее консервативных молодых денёчков бабули Шарлотты. Когда-то молодая соседка обесцвечивала волосы добела, красила губы черной помадой и носила потрепанную мужскую кожанку в сочетании с намеренно порванными капроновыми колготками. Вопреки общественным ожиданиям взглядов она со временем не поменяла. Конечно, одевалась она теперь намного скромнее (Но всё еще расхаживала по городку в широкой футболке с эмблемой Pink Floyd) и практически перестала использовать косметику, но сохранила прямолинейность и энергичность молодой неформалки. Ещё когда я был наивным ребёнком, фрау Клаудия без прикрас поведала мне о своих проблемах со здоровьем. В день она выкуривала по пачке крепких Camel. Казалось, эта привычка была с ней с самого рождения. Я думаю, у неё рак легких. Я не хочу об этом думать, но всё равно продолжаю. Почему жизнь всегда калечит лучших людей? - Ты плачешь? – Мягкий голос рядом с моим ухом. - Нет. Да. - Ты можешь плакать, если хочешь. В этом нет ничего плохого. Да что ты говоришь? Ты сам плакал хоть раз после своего, скажем, десятилетия? Он вздохнул, как мне показалось, уже в тысячный раз, хотя это был всего лишь второй или третий. Резким движением он оторвал торс от земли и перебрался в сидячие положение. Некоторые маленькие листочки прилипли к застиранной ткани болотно-зелёной парки. Пока он сидел, я разглядывал облезлый мех на капюшоне и разбросанные по плечам длинные дреды. А потом он встал одним легким движением и подал мне руку. - Меня зовут Том. На секунду у меня в груди что-то резко сжалось, а потом так же молниеносно отпустило. Я обрадовался, что мне не пришлось самому выпытывать его имя. Конечно, я не мог признаться себе, а тем более ему, что мне было интересно узнать как его зовут. Есть такие люди, которых хочется называть. Чувствуешь, что они заслужили слышать своё имя из твоих уст, а вот удел остальных – быть безымянной массой. Наверное, поэтому я не помню большую часть имен своих одноклассников, что здешних бывших, что берлинских. Я ухватился за протянутую ладонь и почувствовал крепкую хватку Тома на своих костлявых пальцах. Он потянул меня на себя, и я с тихим кряхтением встал. Старость не в радость. Как и мой «чудесный», наполненный литрами кофе, тоннами сладкого и тысячами пачек сигарет, образ жизни. Ладонь утопала в тепле чужой кожи. Мы стояли так, держась за руки, и каждый из нас никак не мог отпустить первым. Пожалуй, это знакомство – самое странное в моей жизни, пускай оно, может, и не выглядело таковым со стороны. Под призрачной синевой вступающего в свои права полумрака мы смотрели друг другу в глаза. Он немного хмурился. Я опустил взгляд на сцепленные руки. Наша кожа приятно контрастировала. Легкий летний загар, сохранившийся и посреди осени, на руке Тома и моя по-зимнему бледная кисть. Словно я провел всю жизнь в гробу. Если рассматривать это как метафору, можно вполне принять подобное за правду. Том как-то неуклюже потряс мою руку, имитируя рукопожатие, и всё же отпустил первым. Опустив руку, я бездумно начал сжимать и разжимать пальцы, будто пытаясь потрогать чужой жар, въевшийся в кожу. - Я хочу пойти прогуляться, - сказал я, чтобы разрушить эту неловкую молчаливую паузу. – Пойдешь со мной? Мне показалось, или он действительно как-то стушевался? - Прости, не могу. – Том покачал головой, в его взгляде проскользнула крохотная вспышка досады. – Мне надо будет помочь бабушке кое с чем. Он неловко улыбнулся. - Хорошо, тогда я пойду один. Пока. Я отрывисто махнул Тому рукой и уже начал разворачиваться, когда он схватил меня за плечо. Я оглянулся на него, вперив вопросительный взгляд прямо в лисьи глаза. Теперь они казались почти черными, магия солнца испарилась. - Тебе это пригодится. – С этими словами он начал снимать с себя куртку. Под ней оказалась лишь тонкая белая майка, насквозь продуваемая ветром. Я заметил, как по загорелой коже поползли мурашки. На мои плечи легла приятная тяжесть парки соседа, защищая меня от неприятного ветерка и даря телу сохранившуюся в ткани уютную теплоту. Сам же Том смотрел на меня так, будто знал обо мне гораздо больше, чем я думал. Будто он на сто процентов уверен, что я не зайду домой и пойду гулять прямо так – в одном тонком свитере. Получше закутав в свою куртку, Том дружески хлопнул меня по плечу. - Подожди здесь, я принесу салфетки. У тебя макияж потёк, - с улыбкой произнес он. Я смотрел, как Том быстро взбегает вверх по ступеням крыльца. Хлопнула входная дверь, и мой странный знакомый скрылся из виду. Почему странный? Я и сам не знаю, просто не похож он как-то на других и точка. Первый раз я увидел человека с такой аурой. Настолько удивился, что аж начал изъясняться подобно своей бабушке. И ведь у меня правда макияж потек. Я физически это ощутил. Всё-таки я ведь действительно почти заплакал. Сдержался в итоге, но одна проворная слеза всё же успела сбежать по щеке навстречу приключениям. Дожидаться Тома я не стал. И только когда я уже был далеко от наших домов, вспомнил какая милая родинка была на его правой щеке. А ведь я сразу и не заметил. Глуповато улыбнувшись, я направился в магазин.