Кто-то, кого я любил

Лето 42-го было для меня самым худшим странным временем в моей жизни. Отец только ушёл, пункты, где давали направления добровольцам, торчали на каждом углу. Я сунулся было в несколько, но в каждом из них мне отказывали. Недобор веса, астма, сильные формы аллергии и ещё какие-то болячки каждому приличному врачу казались если не смертельным диагнозом, то хотя бы зловещим проклятием. Мало того, в одном из них я умудрился блевануть от вида какой-то раны, за что получил печать быстрее остальных и неодобрительный взгляд. В пятом по счёту врач пригрозил, что если ещё раз появлюсь, проблемы с законом мне обеспечены, что, конечно, не казалось мне подходящей перспективой, и я остановил попытки. И когда я смирился с мыслью, что до отца мне далеко, я обнаружил, что лето, как ни странно, оставалось летом. Какие-то парочки целовались поздно вечером, укрывшись от чужих взглядов под тенями деревьев, полноватые дамы продавали мороженое, в кинотеатрах крутили фильмы. С Баки я встретился именно там, на фильме. Я тогда разозлил какого-то парня, он оттащил меня в переулок, чтобы «научить манерам», и наверное, избил бы до потери сознания, но Джеймс, как он представился после, успел вовремя. Он был высок, широкоплеч и мой сосед. Мы познакомились, немного поговорили пока дошли до дома. На следующий день ещё немного поговорили, потом ещё немного поговорили, а потом решили, что самое время вместе выпить. Чуть пьяные, мы шатались по ночному Нью-Йорку. Не могу сказать, что это было полезно или хотя бы интересно, но зато мне было так непривычно хорошо, как будто это была не моя жизнь, а красочный сон. Небо над нами внезапно сделалось выше и темнее, огни города ярче и красивее. Мы ходили по спящим и немым районам и по шумным ночным кварталам. Он всегда имел привычку закидывать руку мне на плечо, но сейчас его объятия стали крепче, а его дыхание – ближе. Я сказал бы, что это было приятно, но мысли были такими размытыми и растекающимися, что я, признаться, не отдавал себе полного отчёта в своих ощущениях, я чувствовал, но не обдумывал. Мы громко смеялись и постоянно падали. В ту ночь мы ходили по городу вплоть до самого рассвета. Это был первый раз, когда я явился домой засветло. Мать, к слову, до сих пор думает, что я в ту ночь нашёл себе девушку по душе, просто не смог найти её потом. Что печально, это заблуждение отдалённо напоминает правду. С того самого раза мы стали общаться ещё больше. Баки жил тремя домами ниже по улице, и был совершенно такой же как и я – молодой, на данный момент безработный, желавший отличиться в качестве солдата там, на далёком куске планеты, охваченным пламенем войны такого размера, что дым от этого пламени заволок весь мир. Отличие было в том, что он был высок, силён и здоров как обложка буклета про утреннюю зарядку и отказ от курения. Мы много разговаривали, часто ходили куда-то вместе. Он был вспыльчив, я – рассудителен, он был иногда грубоват, я был всегда понимающим, он мог сорваться буквально из-за пустяка, а я – его успокоить. Мы жили в странном, странном союзе, и это не могло не волновать меня. Девушки любили его, потому что не любить этого остроумного красавца было сложно. Поначалу я ощущал уколы ревности зависти, но потом заметил, что он никогда не задерживался ни с одной дольше двух танцев, а потом всегда возвращался ко мне, и я стал счастлив. Этот чуть резковатый, но добрый парень и наш странный вид дружбы начали вызывать у меня трепетное чувство, которое не способны были спугнуть ни его неприятные шутки, ни случайные девушки, ни даже вид матери, испуганной за отца. Я думал об этом, но старался не давать этому названий и определений, потому что знал – я не хочу знать этих вещей. Время текло, я часто бывал у него, он часто бывал у меня, но ещё чаще мы вместе бывали где-то. Странно, но я тогда даже забыл о самом существовании войны. Она всегда казалась мне катастрофой, которая не смогла бы пройти мимо чьей-то жизни, обязательно разрушив её, уничтожив всё живое. Но солнце всё ещё всходило по утрам и садилось по вечерам, музыканты всё ещё играли джаз в скверах, и я забывал о реальности этой далёкой человеческой мясорубки. Так длилось около месяца, и, я думаю, продлилось бы ещё вечность, но Баки получил назначение. Я словно открыл глаза после сна, и моё сердце, привыкшее нежно любоваться моим летом, вдруг бешено заколотилось. Он сообщил об этом вечером, а отправляться должен был утром, и ночью мы снова напились. Наутро я вышел из дома, чтобы проводить его, но когда дошёл до его квартиры, увидел только закрытую дверь. Я тогда явился в пункт сбора, но там оказалось, что рядовой Джеймс Барнс отъехал предыдущей машиной. Я запоздало понял, что не знаю, куда его направляют. Я искал знака от него целый день, спрашивал у соседей и навещал все места, в которых мы были недавно вдвоем. Он не мог, думал я, вот так просто исчезнуть, он не мог так просто покончить со всем, что объединяло нас с ним. Как оказалось, мог.

***

Ветер дует прочь от дверей моего дома и уносит всё, что было мне дорого.