И мы...

Рейтинг: NC-17, cлэш, ER(EstablishedRelationship), PWP, kink       Джек выгнулся в пояснице, кусая зубами собственное запястье, чтобы сдержать стоны. Отнюдь не боли, а даже очень наоборот. Побелевшие от напряжения пальцы крепче впивались в лежащий рядом посох, опираться о локти и колени становилось сложнее ввиду рваных толчков, наполнявших тело сладкой истомой. Вынуждавших выгибаться сильнее и ловить столь же рваный ритм.       Отголоски здравого смысла вяло подсказывали, что поддаться взыгравшей ни к месту похоти в доме Северянина было идеей, пожалуй, глупой. Поскольку скрип половиц, характерные звуки приглушенных кроличьим мехом шлепков, а так же — сиплое пыхтение, мог услышать любой гуляющий по коридору эльф. Однако, попытки мыслить осознанно мальчишка бросил уже давно, полностью отдаваясь удовольствию в тесной комнате с неплотно задернутыми шторами, сквозь которые просачивался тусклый дневной свет, освещая лишь узкую полоску пола под окном.       Впрочем, думать о последствиях было сложно вдвойне, особенно когда горячий язык нахально бродил от шеи к лопаткам, оставляя на коже влажный узор, а широкие ладони кроличьих лап бережно касались ребер, властно обхватывали бедра. Медленно скользили ниже. Чтобы ближе. Чтобы быстрее...       Когда в потемневших от медовой судороги глазах проступили слезы, застывшими хрусталиками льда падая на примятый рукав стянутой с худых плеч толстовки, и когда долгожданная разрядка, выматывающая, но желанная обещала быть не последней, осторожность и стыд растаяли, уступая новым волнам растущего возбуждения. Джеку хотелось полностью расслабиться в крепких, надежных объятиях, выпустить на волю магию стужи, осыпая комнату вихрем снежинок. Заполнить морозной прохладой и громкими криками застоявшийся воздух, а под финал, не стыдясь, произнести имя любимого, обязательно услышав в ответ свое…       Получаемое удовольствие разливалось по телу жарким потоком, левая ладонь Джека спешно потянулась к низу живота, однако ее опередила кроличья, всего в несколько рывков подведя к грани. Джек облизнул губы, прикусил нижнюю, чтобы не закричать от очередного толчка, резкого, почти грубого. Ткнулся лбом о твердые доски пола, удерживая равновесие, чувствуя, как между ягодиц потекло что-то влажное и липкое, практически обжигая внутри.       Джеку хорошо знакомо это ощущение: целиком покоряясь власти сильных лап, привыкшее к подобному тело принимало Кролика легко. Принимало того, кто единственный имел право обладать им так. И отдавая сам. Все тепло и нежность. Отдавая ласку, заботу, хорошо скрытую от других на дне зеленых глаз, и проявлявшуюся в словах, чаще скупых на нежность, но мягких. Бархатным шепотом обволакивающих истосковавшееся по ощущению счастья, казалось бы, так давно остывшее сердце мальчишки…       Похоть. Джек не помнил, когда он… они оба, пошли на поводу плотских желаний. Часто забывая о месте и времени, потворствовали им, поглощенные тем, что у них было — не только зов плоти. Необходимость. Необходимость касаться, дикое, необузданное желание отбросить условности, сливаясь в одно целое, так тесно, насколько это возможно двум совершенно разным существам, которые-то и вместе быть не должны. Но были. Которые честно сопротивлялись столь близкому сближению, а поддавшись, не могли уже остановиться, словно каждый из них изголодавшимся по ласке ребенком тянулся к другому, дабы этот голод утолить. Хотя у каждого он, голод, был разным.       У одного — за плечами триста лет одиночества и молчания, у другого — тоска. Незаметная, отрицаемая. Явная. Тоска по кому-то, кто был бы рядом. Кто бы разделил и печаль и радость, любое время года, от прохлады весенних дождей, до свирепых морозов зимы, принимая и улыбку и слезы, скрашивая порой затягивающиеся будни одним лишь взглядом, вздохом, даром порой, становясь навязчивым, заносчивым, нарушающим привычный покой или наоборот — к покою приучая. Невзирая на слабеющую веру вырастающих детей, на текущие иссыхающим ручьем века.       Не взирая ни на что.       Поэтому ни Джек, ни Кролик не сожалели, давая свободу этим желаниям, выпуская иногда и голод, и жажду сразу, утоляемые лишь похотью, получившей ту же свободу, не став при этом грехом. Не став горькой насмешкой или раскаянием. Потому Джек никогда не говорил «нет», если изумрудный взгляд, чистый и прямой, становился вдруг туманным, а, якобы, нечаянное прикосновение, ложившаяся на серебристые волосы ладонь, несло в себе гораздо больше, чем просто дружеское, как, к примеру, привычный подзатыльник за очередную колкость. Кролик же, в свою очередь, перестал гасить в себе уже вросшие в сердце чувства, научившись говорить «да», когда менялся взгляд Джека и тонкие пальцы будто невзначай, со спешной настойчивостью зарывались в серую шерсть, вызывая легкой прохладой понятную, отнюдь не от холода, дрожь.       Сегодня похоть была более непредсказуема: быстрый обмен взглядами посреди разговора о предстоящем Рождестве, глупый предлог уйти и торопливые шаги по злосчастному коридору в поисках пустого помещения, чтобы поддаться похоти вновь. Еще и еще, пока хватит сил, пока опасность быть раскрытыми не защекочет нервы. Резкий толчок к стене, первая попавшаяся дверь и треск срываемой одежды; не до прелюдий. Здесь и сейчас выплеснуть, удовлетворить возникшее внезапно желание, возможно, слишком животное, дикое. Такое необузданно яркое. Непередаваемо острое.       Колени засаднили, стоило Джеку опуститься, буквально упасть на пол, в позе, далекой от скромной, едва не выпустив посох. Без слов, не медля, мальчишка сам потянул конец шнуровки, ослабляя пояс штанов. Пока толстовку стаскивали, облизнул пальцы, потянувшись к сжатому колечку мышц. «Скорее!Скорее!» стучало в висках, будто что-то непонятное могло прервать, помешать их соитию. Забрать друг у друга. Насовсем. Навечно. Что, почему-то, даже будучи бредом, пугало, заставляя торопиться…       На вид хрупкое, тело юного Хранителя трясло; пальцы двигались осторожно, пытаясь подготовить как можно быстрее, но Кролик ждал недолго: спустя минуту острые зубы куснули пониже лопатки, заставляя пальцы убрать — след от укуса будет сходить дня два, но Джеку нравилась подобная грубость, своего рода клеймо единственного, кому позволено пятнать и пачкать эту бледную, гладкую, подобно дорогому мрамору, кожу.       Проникновение резкое, почти безумное, ломало вяло зарождающееся сопротивление, опьяняло, вынуждая забыться, захлестнуло с головой, унося в вихрь самых разнообразных ощущений. От секундной боли, до смешного абсурдного восторга; наркотик, вместо крови разливающийся по венам, дарящий волю ранее воспрещенным эмоциям, невообразимо дурманящий. Незримо, но верно, вспаивающий зависимость от него же…       Мышцы кроличьего живота напряглись, движения ускорились, а выпущенные когти оставили отчетливый след на бедрах — еще одно клеймо. За первой волной оргазма пришла усталость, легкое изнеможение и тихое постанывание. Мальчишка повалился на бок, был ловко подхвачен и перевернут на спину. Подмят под могучую кроличью грудь. В испачканный живот ткнулось нечто не менее горячее, чем кроличий язык, недавно столь старательно вылизывающий спину. Толстовку сдернули, ослабевшие руки завели за голову, аккуратно вдавливая в пол, искусанную губу бережно лизнул упомянутый язык, напористо проталкиваясь в рот. Джек фыркнул, сдерживая смех: поцелуи всегда получались нескладными, по-своему приятными, а порой, что в случае Джека не удивительно, веселили.       — Все мало? — не удержался он, когда поцелуй прервался, а язык плавно перешел к мочке уха, — бесстыдный крольчонок.       — Кто бы говорил… — пробурчал тот, спешно стягивая второй лапой мешающиеся, спущенные до колен штаны, — не я тебя провоцировал…       — Не я на провокацию поддался, — парировал колкость Джек, разводя колени шире.       Свободная лапа Астера обхватила тонкую мальчишечью талию, аккуратно приподнимая. О пах потерлись, приятно щекоча. Мазнуло шерстью, липкой влагой. Джек отзывчиво подался бедрами вперед.       — Ну и кто из нас бесстыден? — фыркнул Пасхальный.       — Один другого краше, — требовательным постаныванием донеслось в ответ.       Длинные мальчишечьи ноги сомкнулись за кроличьей спиной, а тело вновь окутало той сладкой истомой, вторгающимся внутрь жаром, хаотичными ласками до полного изнеможения, до шума крыльев в коридоре, неумолимо приближающегося едва ли не в такт толчкам…       Когда Тус, посланная найти неведомо где задержавшихся Джека с Кроликом заглянула в комнату, на полу, в луче солнечного света, красовалась одинокая маргаритка, неизвестно откуда взявшаяся на деревянном полу, а с потолка, лениво сверкая серебром, скользили несколько подтаявших снежинок.