В темноте в одиночку

      Когда они вырастают и почти забывают про Нарнию, все становится на порядок сложнее. По крайней мере, для Эда.       Люси считает, дело в недостаточной социализации. Она говорит, ему нужно больше общаться — если не с реальными людьми и через рот, то хотя бы со старшими и по переписке. Те снова в Америке, проходят стажировку в какой-то адвокатской конторе. По мнению Эда, это даже смешно: защищали мечом в волшебной стране и пытаются защитить пером в стране обычной. Пером, конечно, выходит совершенно иначе — тяжко и с попеременным успехом. Но Питер не сдается, Люси так говорит. "Питер не сдается, а Сью вновь накупила красивых платьев". Да, так она говорит.       Эд думает: она в чем-то права. Возможно, ему и правда недостает общения, но сказочным красноречием современный народ не впечатлить. И он просто пропадает в компьютере.       Да-да, он сдается. Он всегда был слабее, чем Питер.       (Слава богу,) Люси так не считает. Люси просто обнимает руками за шею, гладит нежно по спине. И шепчет очень проникновенно:       — Все будет хорошо. У нас просто такой возраст, — Эду до чертиков хочется ей верить.       Что это — просто возраст. Что это — не смертельно въевшаяся во все вены-жилы-артерии тоска. Тоска по свободе.       Ну, или он всего лишь слабак.

***

      — В этом мире... достаточно тесно, — говорит однажды Юстас.       Люси пригласила его к ним на выходные. Теперь в съемной квартирке есть ощущение тесноты — Юстас давно вымахал за шесть футов и раздался в плечах. Он действительно крупный... и разговорчивый.       Эд почему-то смотрит ему преимущественно в глаза — они остались прежними. Глаза потерянного мальчишки на взрослом лице. Интересно, все они выглядят как-то похоже? Никому не нужные Короли на никому не принадлежащей земле.       Юстас откашливается, не услышав ответа.       — После Нарнии, я имею в виду, — уточняет зачем-то и вперивается в пол.       Широкие плечи будто заворачиваются и уходят внутрь грудной клетки. Юстас скрючивается на продавленном облезлом диване. Смущенный. Забитый. Одинокий, как и все они. Эду странно признавать, но сейчас его жалко. Странно ощущение — совсем не про них.       С ним нужно что-то делать.       — Хочешь пива?       Эд не уверен, что им есть, о чем поговорить, так что... Ох, он вообще ни в чем не уверен. В этом мире хорошие идеи даются на порядок труднее.       Но Юстас светлеет лицом, и эти его жуткие брови мопса прыгают к волосам. Выглядит забавно.       — Давай, — уголки его губ уползают вверх. — Вообще-то, я умею открывать бутылки зубами.       Пожалуй, не он один плох в коммуникативных штучках, но с этого... с этого можно начать.

***

      Юс приезжает все чаще.       Они в гробовой тишине пьют пиво, щурясь в запотевшее грязное окно, а по ночам выходят на пустынные улицы. Промозглый Лондонский ветер забирается за шиворот разношенного пальто, и это так здорово — засунуть руки в карманы и развести полы в стороны, представляя себя верхом на грифоне.       Юстас в белом свитере мастерски изображает кентавра. И смеется — чисто, искренне, снова по-детски.       Это неожиданно, но Эду с ним легко. И даже не хочется снова плакаться старшим, размазывая ручкой чернила по листу, а потом комкая бумагу и выкидывая в мусорное ведро. Тонны, тонны писем без ответа. И почему они все еще общаются почтой? У каждого второго давно есть айфон, и только Люси тыкает пальцем в экран разбитого самсунга.       — Жаль, — хмыкает Юстас, когда они возвращаются к родному порогу, — я не научился держаться в седле, пока мы были там.       — Зато ты видел море, — грустно парирует Эд и вспоминает соленые волны, и ледяную глыбу воды, под которой у тебя обычно припускает сердце.       Юстас склоняет голову к плечу и бросает на него внимательный, даже пристальный взгляд.       — Хочешь к морю?       На следующие выходные они берут машину и едут на побережье. Это довольно далеко от Лондона, но Люси шлет SMS, что они молодцы. Что хорошо справляются — со всем этим.       Эд впервые согласен с ней на все сто: они и правда, ну, справляются. За исключением радио в машине — оно то и дело барахлит, и три часа из четырех им приходится слушать тишину. И, знаете что? Она неожиданно успокаивает.

***

      — Ты хотел бы вернуться?       За все время их общения Эд понимает три вещи: Юстас перестал быть мудаком, тонко чувствует чужие проблемы и все еще не умеет держать лицо. Последнее видно сейчас особенно четко — он смотрит Эду глаза в глаза, а у самого дрожит челюсть. Вряд ли это от ветра. И вряд ли Эд тот, кто сможет с этим помочь.       Но, наверное, он попытается. В конце концов Люси... ох, он обещал ей, что будет пытаться.       — Конечно, — слова даются неожиданно легко. — Я бы отдал многое, чтобы хотя бы на секунду оказаться в Кэр-Паравале, увидеть друзей. Вновь понять, что я чего-то значу...       Впервые не давят на горло, не нажимают на язык, прилепляя его к небу. Идут откуда-то изнутри. Необычно, если честно.       Юстас отворачивается. Дрожь поднимается по его щекам, скулам, захватывает, как боем, все лицо. Эд придвигается ближе. Теперь их колени практически соприкасаются, и это тепло. Это очень тепло.       — Но знаешь что? — говорит он, сам не уверенный до конца, что поступает правильно. Что скажет Люси? Что подумают, если она им напишет, Питер и Сью? Что он окончательно сбрендил? Или смог отпустить? — Впервые за долгое время мне и здесь хорошо.       Непонятно, кто начинает, но спустя несколько незаметных мгновений Эд чувствует, как Юстас прижимается к нему, крепко держа своими большими руками. Что-то горячее и влажное обжигает плечо даже через рубашку. Юстас шмыгает носом и шепчет:       — Ты значишь, — Эд шеей ощущает прикосновение его шершавых губ, — ты и тут значишь чертовски много... — его пальцы сжимаются на спине, гладят лопатки, растапливая что-то внутри. Что-то, о чем Эд на года позабыл. — Пожалуйста, не переставай бороться...       Эд обнимает его настолько сильно, насколько только способен. И думает, что общение творит страшные вещи.       По крайней мере, с ними.