В темноте в одиночку

      Питер ловит его после тренировки по квиддичу.       — Ничего не хочешь сказать? — и лицо такое, какое ни за что не может быть у Питера.       Хитрое. Лукавое. Проницательное.       Эдмунд анализирует: не Сью ли подбила? Хотя куда ей — с недавних пор она грезит только красавчиком Каспианом с курса помладше. У нее нет времени или сил до чужих проблем. Она, наверное, их даже не замечает. Или грамотно делает вид, что не замечает.       Тогда кто? Лу? Маленький львенок вырос и наточил когти? Эдмунд про себя хмыкает: вряд ли. Лу — одуванчик. Лу — слишком юна.       Питер требовательно дергает край его куртки:       — Так что? — он выглядит так, будто что-то выпытывает, у него это буквально написано на лбу.       С тобой что-то происходит, я вижу. Скажи мне. Хочу знать.       Наивный, глупый брат. Заботливый, где-то немного жесткий. Внимательный. И совершенно не умеющий врать.       Эдмунд хмыкает: для него-то притворство никогда не было проблемой. Тянет:       — Ничего? — Питер смотрит недоверчиво; пальцы на рукаве сжимаются крепче. — Я сегодня плохо спал и еще не успел отработать приемы. Какие — не скажу. Ты, в конце концов, защитник Гриффиндора, тебе в наши дела доступ закрыт.       Питер хмурится так, словно ему нанесли серьезную обиду. Эд знает: пройдет, напускное. Но все равно любуется мгновение тем, как брат с легкой подачи выходит из себя. Впрочем, он тут же возвращается. Смеется:       — Я не об этом. Ты же прекрасно понял, что я не об этом. Но сделаю вид, что поверил, — и больше, слава Мерлину, не лезет.       Не суется в то, что сидит в Эдмунде месяцами. В то, что заставляет голову болеть, а сердце — сбиваться с ритма.

***

      У Юстаса, вымахавшего за лето, слишком широкие плечи и раскаченная спина. Они на шестом курсе, но Эдмунд впервые за время обучения в Хогвартсе чувствует радость, что Юст — его сосед. Его подельник, его верный-вечный враг и товарищ по (факультету) несчастью.       Радость, к слову, ощущается инородной. Пугающе странной. Ее хочется вырвать из себя с корнями, но Эдмунд просто ложится на кровать и закатывает глаза.       Спальня ожидаемо встает вверх тормашками.       — Думаю, Питер нас видел.       Юстас переодевается после работы в теплицах, игнорируя окружающий мир. Он бы и дальше продолжал в том же духе, но Эд замечает, как дергается челюсть, плечо. Юстас замирает. Косится из-под нахмуренных бровей.       Ох, эти брови! Эд никогда не забудет, как в их первый день они почти пропали под Распределяющей шляпой. (И как она секундой позже запихнула Юстаса на Слизерин, к нему, не забудет тоже. Не лучший был подарочек, если честно.)       — Прости, что?       Эдмунд набирает воздуха полную грудь, свешивает руки с края матраса.       — Я думаю, мой брат-староста видел, как мы терлись друг о друга в туалете вчера вечером, чего непонятного? — он говорит громко, четко, почти на всю спальню.       Юстас тут же вылупляет огромные водянистые глаза. К счастью, в спальне тихо и пусто; Эдмунд чуточку жалеет, что выражение лица кузена видит только он.       — Теперь услышал?       Взлетают и падают белесые ресницы. Юстас смотрится абсолютно сбитым с толку, когда запоздало моргает. Рубашка повисла на локте, галстук — все еще на спинке стула. И где воспеваемая преподавателями выдержка, а?       Все, нету.       Эд прикусывает губу, разглядывая белизну чужой кожи и россыпь веснушек прямо на носу. Смешной он, этот Юстас. Нелепый. Настоящий жабеныш (правда, сильно подросший в последние годы).       — Ты серьезно?..       Юстас звучит потерянно и разбито; весь мыслительный процесс отражен в светлых глазах. Эдмунд буквально видит, как он раскладывает по полочкам, анализирует, прорабатывает полученную информацию. И невольно задумывается сам: что теперь будет?       Они же начинали это как невинную игру. Как что-то, что неудачно началось и обязательно быстро кончится.       Как что-то, что не имеет значения.       Абсолютно. Не имеет. Никакого значения.       А теперь — знает Питер. А если знает Питер, то знает вся его семья. А если знает семья...       Юстас тянет рубашку обратно. Остается в тоненькой майке да так и идет — прямо к нему, не задумываясь особо, что может кто-то войти и увидеть.       Эдмунд лопочет:       — Совсем сдурел? — когда Юстас практически падает на кровать.       Путается в мыслях и пальцах, пока Юстас выдергивает, отбрасывает палочку. Бескровные губы торопливо шепчут:       — Все закончилось? — и Эдмунд впервые в жизни не может подобрать остроту для ответа.       Потому что слова бьют наотмашь; Юстас не должен говорить так убито, разбито. И он сам... он сам не должен переживать это так.       Ведь у Юстаса все еще много загонов. Он все еще бесит до дрожи, но это, наверное, уже перманентное состояние души. Он все еще — тот самый мальчишка, который гнусно облизывал в гостях все конфеты, чтобы никому, кроме него, не достались. Он все еще плохо сходится с людьми (кроме Лу, с ней невозможно не спеться). Предпочитает высший балл по зельеварению любым девчонкам.       Он все еще... комфортен для Эда.       Наверное, это весомая причина для того, чтобы быть честным.       Эдмунд вздыхает — руки натерты до мозолей после тренировки, — щурит глаза. Юстас падает на кровать, и он рядом, он настолько близко, что Эд чувствует тепло большого тела под боком. Юстас переплетает их пальцы.       Говорит:       — Вышло забавно, — и вот Мерлин его разбери: он про сегодняшний день, вчерашний вечер или всю их жизнь в целом.       Но Эдмунд кивает. Он согласен. В любом случае согласен.       — Чертовски несмешно, я бы сказал, — добавляет и сам тянется вперед, ближе к литому плечу, к выпирающей линии челюсти и к ждущим губам.       Если это — последнее, что им осталось, Эдмунд хочет сделать все правильно. Без обычной злости и торопливости. Без гнева или страха. Без... В общем, правильно. От начала и до конца.       Хотя бы сейчас.

***

      — Что бы это ни значило, — произносит Питер перед финальным кубком в году, когда они встречаются, чтобы выйти к болельщикам, — это не мое дело. Я просто хочу знать, что ты в порядке.       Он спокоен, безмятежен и разумен — впрочем, как всегда, — а у Эдмунда спирает дыхание. Он медлит с секунду-две, пытаясь осознать услышанное. "Ты в порядке"? Серьезно? В формулировке явно проступает забота сестер; Эд более, чем уверен: они приложили к этому руку. К этому... всему.       Ситуация из патовой медленно превращается... в рядовую?       Питер смотрит с теплом и пониманием. Незатейливо треплет по плечу. Первым выходит на широкое поле стадиона. Будто подает пример: с этим можно жить дальше. С этим можно жить. И никто его, Эда, не осудит.       Эдмунд жмурится. Заново учится дышать, неуверенно ступая под тень колец. Неосознанно бросает взгляд на трибуны, где маячит русая макушка. Знакомая макушка. Он отчетливо помнит запах ромашки и хвои, запах мягких волос Юстаса.       Отчего-то в мире постепенно становится солнечно и тепло.       Питер кричит ему что-то вроде извинений и поднимается в воздух. Уже в вышине добавляет: Слизерину куба не видать. Это Эд слышит отчетливо, как и сигнал к началу матча.       Он думает: к Мерлину. К Мерлину кубок. Он тут вдруг осознал, что совсем другое по-настоящему важно.