Maybe I, maybe you

      — Ты потеряла память, — даже сквозь стальной присвист шрапнели в голосе сита сквозило ничем не прикрытое, а оттого раздражающее, удивление.              Асока хотела было огрызнуться, но только раздраженно вздохнула, опуская сложенные вместе руки между колен.              — Да нет же, только не помню, как выглядит цвет.              — Синий?              — Любой, — тут уже в голосе не удалось сдержать рычащие нотки.              Вейдер стоял боком к тогруте, подперев подбородок указательным и большим пальцами сжатой в кулак руки. Эдакая поза мыслителя на барахолке.              — Ты сам-то цвета различаешь? — внезапно осведомилась Асока.              — Ну, вроде бы да… — смущенно протянул сит. И внезапно стало понятно, что он давно уже не задавался этим вопросом.              — Блестяще, — констатировала торгута.              — Ну не злись.              — А ты мне прикажи.              Вэйдер опять вздохнул.              — Когда живешь в мире, полном оттенков серого…              — Ты говоришь прямо как представитель Ордена, — от теплой похвалы в его голосе стало даже как-то не по себе. Словно прожженный жизнью родственник хвалит малолетнего сорванца за очередной проступок, послуживший свидетельством торжества жизненной мудрости более старшего поколения. Будто ты сделал все как от тебя хотели, но по факту натворил глупостей, за которые позже будет стыдно.              — Ордена ситов? Или джедаев? — уточнила на свои монтраллы она.              Но Вейдер не ответил, только, как показалось девушке, улыбнулся. Во всяком случае, ее воображение еще знало, как выглядят улыбки и могло пририсовать их бездушному куску железа, что сит носил вместо лица.              — Зачем ты вообще туда пошла, — он указал в сторону санузла, не кивая головой и не шевеля руками. И как у него это получилось? Асока отогнала неуместное изумление умениям сита.              Она молчала, пытаясь оценить тяжесть правды. А ведь, получается, далеко не все мысли удавалось ему читать, да? Это вселяло надежду и пугало одновременно.              — Ну, ну, мой маленький падаван больше не хочет быть откровенным?              — А мой старый знакомый не может залезть в мою голову? Какая жалость…              Она ждала очередной подколки, может быть даже упрека. Но Вэйдер молчал, давая ей время немного поостыть. Асока была зла и обескуражена своим открытием. Она пока не чувствовала боли, но если это означало потерю чувствительности ко всему… нет, вообще ко всему: к цвету, вкусу, прикосновениям и запахам… Ее охватывал ужас при мысли об этом. А вдруг сит не может больше прочесть ее мыслей, потому что нейронные связи ее мозга разрушаются?              — Тихо-тихо!              Асока и сама не заметила, как обхватила голову руками, в панике пытаясь удержать свои мысли хотя бы так.              — Не знаю, что ты себе там успела придумать, — ну вот, теперь его голос звучит сварливо, как у бабки, — но я просто не хочу лезть в твой мозг на всякий случай.              — Боишься, что это заразно?              — Боюсь, что случайно сделаю хуже.              — И тогда твоему блестящему плану хана…              Сит не ответил. Было глупо отрицать, что он так печется о здоровье пленницы не только исключительно из альтруистических побуждений.              — Ты не ответила.              — А это важно?              — Почему полуживая тогрута ни с того ни с сего пошла разглядывать свое личико вместо того, чтобы, положим, выпить воды? Полагаю, что да.              Она вздохнула. Но утаивать такое было все равно бессмысленно. Поэтому Асока снизошла до объяснений:              — Я размышляла о философии ситов. Да. Не удивляйся ты так. И мне в голову пришло, что они были не такие уж дураки, раз пытались иногда радикально устранять проблемы. А раньше эта мысль никогда не приходила мне в голову. И я…              — Решила заглянуть своей совести в глазки?              Он явно издевался.              — Не изменился ли случайно их оттенок? Да?              Он почему-то разозлился, и Асока не могла все никак взять в толк — почему. Разве она сказала что-то выходящее за рамки его собственного кодекса, если такой у Вэйдера вообще был?              — Открою тебе секрет, дорогая: если бы он изменился, ты бы никогда не решилась это проверять.              Асока недоверчиво взглянула на сита.              — О нет, не потому что испугалась бы.              Он отцепился от стены и сделал шаг по направлению к ней.              — Тебе бы просто не пришло это в голову.              Асока задумалась. Вообще-то, в словах учителя был смысл. Кого из ситов волновало, что они стали ситами, а?              — И, да, я помню голубой цвет. — Он подошел почти вплотную. Склонил голову так низко, как только мог. — Возможно, забыл все остальные, — она смотрела в прорези забрала, и не видела черноты шлема, — но этот — помню.              Он улыбался глазами. Морщинки расходились от уголков глаз к вискам. Словно праздничный салют. Когда Энакин смеялся и когда злился — это было два разных состояния пламени. И Асока научилась не обжигаться…Она умела черпать из синевы его глаз необходимый покой — то прохладу весеннего неба на Корусанте, то капли освежающего ручья, обещающего спасение в безводной пустыне. Но никогда голубизна его глаз не была холодной, не ранила, не отравляла медью кровь.              Он весь был человек контрастов.              И, глядя сквозь непрозрачный материал ему прямо в глаза, Асока с облегчением осознала — они голубые.              Она — помнит.              А потому так страшно было отвести взгляд. Но время шло, и видение проходило вслед за ним. Как боль. Как ядовитый туман, окутавший разум.              — Времени мало, — сказала только, отвернувшись.              И лишь произнеся это вслух, осознала, какая же это правда. Им на мгновение стало лучше. Но сколько продлится передышка, дарованная неожиданным воспоминанием? И что она забудет следующим? Как дышать? Свое имя? Его?              Последнее почему-то пугало сильнее прочих вариантов. Возможно, потому что с ними она еще не столкнулась. Очевидно, проснуться с трубками, торчащими изо рта куда страшнее, нежели без воспоминаний об одном несносном сите…              Только вот боялась забыть она отнюдь не сита.              — Тело… себя-то ты нашел, — Асока попыталась пошутить. Вышло так себе. И от осознания этого стало совсем уныло. А ощутив, что Вэйдер ее еще и жалеет, она почувствовала себя полнейшим ничтожеством в глазах вселенной.              — Себя нашел. Тебя нашел.              — Осталось понять, что делать, да?              — Да… древние алхимики оставили очень неточные инструкуции.              Девушка прикусывает губу, чтобы удержать сознание в реальности. Легкое неудобство всегда помогает помнить, кто ты есть. Но видение… не видение, так, воспоминание о видении уже завладело ее вниманием. Она ерзает на неудобной кушетке, пытаясь вспомнить то, о чем даже знать не должна была. Ну правда, сколько ей было? Она еще даже не познакомилась с генералом тогда. Так, малявка, шастающая по Храму в тщетной попытке добыть развлечений. Но не даром же именно этот фрагмент юнлингского прошлого упорно снился ей целую вечность назад. До того как оказалось, что Вэйдер это Энакин, а она снова стала его ученицей.              — Что? — конечно, волнения на лице Асоки и колебания в ее Силе не остались незамеченными и им же.              — Да так… вспомнила одно место. Одну книгу…              — Темнишь? — как странно, но ни злости, ни нервозности в его голосе, позе, словах не ощущалось. Это позволило Асоке немного — на самую капелюшечку — расслабиться.              — Нет, Вэйдер. Просто не уверена.              И дальше она, конечно же, рассказывает ему о странном видении, запутавшемся в шторах Храма джедаев. О пыльной книге со смутно-бордовой обложкой. О картинках под этой обложкой и о странных, непонятных ей-малявке словах. «Эмпатия, сила, объединение сознания».              Вэйдер хмурится. Это и без лица понятно. В том смысле, что через шлем.              Храмы давно разрушены. Уцелеть утлая книжонка могла только чудом. Еще большим чудом окажется, если в ней была действительно полезная информация, а не короткая справка.              С другой стороны — видение. Сила не посылает их просто так. Она на что-то намекает. Толкает в плечи слепых и неразумных существ, старается помочь. Так, будто мирозданию не все равно. Так, будто у вселенной нет своих целей.              Но — к ситу! — если им по пути с этими целями, почему бы не воспользоваться ее подсказками? Видит Сила, он так устал…              — Так как мы найдем храм? — вырывает его из внутренней мотивационной речи голос тогруты.              — Храм? О нет, милая моя ученица, — Асока хмурится, но больше не возражает, во всяком случае вслух, — мы не пойдем в храм. Мы просто в него войдем.              Перчатка почти не ощущается на плече. На самом деле ей тепло и немного неловко. К Асоке давно не прикасались. Тем более — мужчины. Даже если это ее генерал, и даже если сейчас в нем больше брони, нежели живого человека.              — Наша память — удивительная штука, — шепчет он, и голос почти теряется в стальном дыхании.              Асока слушает голос Энакина. Сейчас ее глаза закрыты, а перчатка не холодит обнаженную кожу. Она снова в больничной пижаме без рукавов. Тонкие бретели почти не прикрывают. Как тогда, в детстве… много-много лет назад. Так тепло от его руки — снаружи. Так тепло от его голоса — внутри. Что-то обрывается, рвется, рвется… это смех? Ей смешно? Хочется хохотать во весь голос, потому что она наконец нашла…              За столом стоит стул. Пока еще нежные детские пальцы неприятно цепляет подранная обивка. Девочка взбирается на него. Стол большой и старый, вся столешница — будто на ней лотокоты бои без правил устраивали. Ящики не заперты, но кроме пыли и паутины в них ничего нет. Теперь и ее пальцы в пыли. Но Асока упрямо проверяет их все. Последний ящик поддается с трудом, но все-таки открывается. Книга... Небольшая и легкая. На темной обложке остаются предательские отпечатки — слишком большие для детских рук. А девушка начинает листать книгу, надеясь увидеть картинки. Но из-под пальцев растекаются лишь письмена. Она судорожно вздыхает, стараясь замедлить время, обострить внимание, но буквы слепо мелькают перед глазами сливаясь в серое пятно, прочерченное белыми строками. Ничего другого не остается, и она открывает книгу наугад. Слова понятные и несложные, врезаются в память: эмпатия, сила, объединение сознаний… Асока слышит шаги, закрывает книгу и …              Он стоит на пороге. Улыбается в лучах естественного света, что льется из-за спины. Лица не видно — его скрывают тени. Но Асока отчего-то уверена в улыбке незнакомца. Уверена в том, что он рад ее видеть. Никто не будет ругать нерадивую ученицу. Сейчас ее подхватят на руки. Мужчина протягивает ладонь. Он очень высокий — ему приходится наклониться.              И девочка без опаски подает ему руку.              Перчатка не холодит ладонь.              Потому что на ней нет перчатки.              И это так неправильно, что Асока дергается во сне, открывая глаза. Она уверена, что видела не его. Но кто тогда пришел в видении зачитавшейся девочке на помощь?              Из мыслей о прошлом ее вырывает сдавленный хрип.              Ему совсем плохо! Ему очень плохо! И, можно, конечно, ничего не делать. Но девушка присягала. Не Вэйдеру, не Храму, а себе. Джедаи — солдаты. Но, раз более некому ей служить, приходится выбирать новую веру по себе. И нести пламя белых клинков в истекающую кровью тьму, разрезая ее на куски, покуда срастись внове та тьма не сможет.              Сочувствие.              Сила.              Сознание.              Три слова, три столпа, три пункта объединения. То, чем пленник и пленница едины.              — О чем ты мечтаешь, Энакин?!              «Отпусти», говорит его голос в сознании Асоки. Ей больно от него — чужеродная сталь ворочается внутри. Неповоротливый цилиндр. Тупая игла размером с кулак. Стержень, что держит на плаву угасающий дух. Она понимает, что слишком сильно трясет за плечо генерала. Она разжимает ладонь, но горячая женская рука все так же лежит на броне — теперь трясутся только собственные пальцы. Исцарапанные бог весть когда и как, с обломанными ногтями. Глаза расширены до предела. Больно. Больно. Больно!              — Энакин… ты только… — она сипит не хуже него. — Думай о том, чего хочешь больше всего. Пожалуйста? Ладно?              Ему, очевидно, больно. Сит отдал все силы на то, чтобы помочь тогруте пробраться в ее же воспоминания. Она такая бестолковая! А он теперь умирает из-за нее. По-настоящему умирает. И в этот раз никто не спасет Скайуокера от неминуемой участи.              — Думай о хорошем, — скрежещет она зубами от натуги.              — Ты что,— Асока вздрагивает от неожиданности. Она-то думала, это конец, а пациент-то, оказывается, еще и говорить может: — издеваешься?              Она радуется, но недолго: ладонь быстро становится мокрой. И не от пота… кровавая пена сочится из стыков горловой брони. Асока не вытирает руку о рубашку, не хочет, чтобы Вэйдер видел собственную кровь впервые за столько лет. Приходится острить… да только получается из рук вон плохо:              — А ты что такой тяжелый? Перебирай ногами хоть немного…              Она слишком напугана и сама едва переставляет ноги — их связь никуда не делась, и девушка просто молится всем алхимикам и богам, чтоб дотянуть до места назначения.              — Отбой, — рявкает сит, и слуги его безумия белыми манекенами застывают, в изумлении не забыв взять на прицел тогруту. Они так и стоят тупыми болванчиками в проеме.              — Да помогите же ей, — командует сит.              — Не надо… — хрипит Асока в ответ.              И дело тут не в упрямстве. Просто она отчего-то уверена, что если кто-то сейчас отнимет у нее опору в виде балласта, она уже рухнет и не поднимется сама. Идет — лишь пока может вести. А еще — чем они ближе, тем плотнее связь. И что-то, непрочтенное на страницах древней книги, подсказывает ей: у ритуала не должно быть свидетелей. Теперь вся надежда на благоразумие и концентрацию Вэйдера.