Темный уголок нашей любви

      Что же делать дальше? Мысли путаются, а слезы так и не останавливаются. Йен сидит в своей комнате на втором этаже, а снизу доносятся крики и претензии Фионы, и в ответ лишь вечное «Прости» матери. Хорошо, что Дебби уже спит и не слышит того, что происходит на первом этаже. Ей не стоит знать, что вернулась Моника, она явно этого не выдержит, да она и не узнает, утром, когда Дебби проснётся, Моника должна исчезнуть и забыть дорогу к их дому, ей не стоило возвращаются сюда. Она и вправду думала, что придёт, извинится, сделает печальные глазки как у кота из «Шрека», и её простят? Ну, уж нет — это не те бредовые сказки, где всё хорошо кончается, злодеев прощают, а счастливая семейка воссоединяется — это лишь детские сказки, а здесь жизнь, тут злодеев не прощают, их сажают в тюрьму, семьи разъединяют, и никого не ждёт счастливый конец, разве что конец твоей бесцельной жизни (и то, если повезёт умереть своей смертью, а не от чьей-нибудь пули в твой чёртов висок).       В то время, когда Йен пытался прийти в себя от шока и собрать мысли в кучу, в соседней комнате, где было так тепло и уютно на маленькой девчачьей кровати, плакала, уткнувшись в подушку, чтобы её всхлипы не было слышно, рыжеволосая добрая девочка, которая повидала много зла за свои то годы. Одна Фиона держалась«молодцом», ей некогда было раскисать, хотя очень хотелось. Хотелось кричать от боли, от того, что и так гниющие раны расковыряли снова, и теперь они кровоточат внутри. Фиона была бледной как смерть и в тоже время красной как помидор, грудную клетку ломило от злости и обиды на Монику, казалось сердце не выдержит такого и просто взорвётся внутри (хоть бы этот взрыв зацепил сучью душонку Моники).       – Я сказала тебе, Моника, уёбывай отсюда! – тыкала пальцем в направлении двери бледная Фиона.       – Но мне некуда идти… ВЫ моя семья! – Моника, казалось, говорила искренне, от всего своего чёрствого сердца.       – Мы тебе не семья. Ты бросила нас и ушла, хотя обещала больше никогда не бросать, но ты предала нас… – Фиона исчерпала свой лимит, и слёзы невозможно было сдерживать, – снова… Ты снова нас предала.       – Девочка моя, мне очень жаль, что я так поступила, но я честно… – Моника приблизилась, чтобы обнять дочь, а Фиона не стала сопротивляться, уткнувшись в шею матери и периодически всхлипывая. – Я больше вас не предам… никогда.       Это была очень длинная мучительная ночь для Галлагеров.

***

      Фиона разрешила остаться Монике в доме, как бы Фиона на неё не злилась, но мама есть мама — самый светлый и надежный человек из всех, но Моника была другой, и Фиона это понимала, но капелька надежды на лучшее всегда перевешивала всё плохое. Утро было не легче ночи, отличалось лишь тем, что слезами теперь захлебывалось сердце Йена, а на лице читалась лишь злость и усталость. Йен почти не спал, ночью снились кошмары, а если быть точнее, то воспоминания из прошлого: голод, пьянки, ругань и бедные запуганные дети. Когда Фиона начала заботиться о нём и Дебби, то воспоминания ушли, хотя потребовалась куча времени и сил, а теперь эта недомамаша пришла с «бухты барахты» как снег на голову, и эти воспоминания зажглись с новой ядерной силой.       – Что она здесь делает, Фиона? – спускаясь со второго этажа, озабоченно разводя руками, проговорил Йен.       – Я дала ей второй шанс.       – Второй шанс? – брови Йена дёрнулись вверх, а глаз задёргался от нервов. – Какой ещё второй шанс, блять, Фиона? Ты вообще о чём?       – Йен, прошу, не устраивай сцен, мне не до этого, правда, давай вечером всё по нормальному обсудим, хорошо?       – Ладно, –стиснув зубы, прорычал Йен. Фиона потрепала его рыжую шевелюру и мягко сказала:       – Всё будет хорошо.

***

      –Йен, Йен… Галлагер, блять,– Микки выловил рыжего за локоть из школьной толпы и уволок на задний двор школы. Йен ещё не успел сообразить, что произошло, а Микки уже налетел на него с претензиями:       – Какого хуя Галлагер! Я не собираюсь подставляться за тебя, недоумка.       Грубые и обидные слова, которые вовсе не хотелось говорить, неконтролируемо вылетали изо рта Милковича, а Галлагер лишь вылупил глаза в непонимании всей ситуации и ждал объяснения всему этому. Но объяснений не было, а был удар в живот от Микки и снова грубые и обидные слова.       «Да что здесь происходит?» —спрашивал себя Йен, пока Микки что-то орал и наносил удары. Рыжий даже не сопротивлялся, он не мог ударить человека, которого любит, а вот Микки, видимо, мог, а, может, он просто не любил рыжего. Микки ударил его ещё раз в живот, и Йен упал на холодную, наверное, как Миккино сердце, землю. Микки снова что-то кричал на подобие: «Ты был всего лишь игрушкой… Чёртов педик… Ты лишь поношенная вещь…»       «Игрушка? Вещь? Неужели это всё, что между нами было, это лишь злая шутка Милковича» — прокручивалось в голове Йена. Микки наклонился над лежащим побитым и изнемогающим Галлагером, приподнял его за воротник и ударил с головы. Всё… рыжий не в состоянии встать, тело не слушается хозяина. Микки напоследок опускается на корточки и, ехидно улыбаясь, произносит:       – Какой же ты, Галлагер, глупый. Хах. Ты даже не догадывался, что я просто играю? Мне было скучно, а ты подвернулся под руку, вот и всё. Ты мне не нужен. ПУСТЫШКА… – на секунду голос Микки дрогнул, и он поменялся в лице, но лишь на секунду.       Он сплюнул на землю и ушел, а Йен продолжал лежать дальше.       Вы когда нибудь тонули? А вот Галлагер тонет прямо сейчас, захлебываясь своими слезами, медленно погружается на самое дно, всё ниже и ниже, в ту самую бездну отчаяния и безысходности.       Он медленно и неуверенно встаёт, всё тело болит от ударов, лицо кровоточит, он сплёвывает кровь и плетётся домой. Ноги не идут, их приходится тащить за собой, будто на ногах два огромных булыжника. Йен уже не замечает боль от ударов, эту боль заглушила другая, которая намного сильнее и от которой намного больнее, —моральная, слова Микки эхом проносились в рыжей голове. А Йен всё ещё тонул и даже не пытался спастись. Сейчас просто хотелось добраться до дома, завалиться на кровать и забыться.       Дома было тихо, наверное, никого нет.       –Боже мой, милый, что с тобой случилось? – нет, Йен всё же ошибся, дома была Моника, которая носилась по дому в поисках аптечки, чтобы обработать лицо сына.       – Ничего. Просто подрался. Тебе не пофиг должно быть на меня?       – Что ты говоришь? Ты мой сын, как мне может быть пофиг?       – Хм. Ну раньше ведь было, что изменилось сейчас?       – Теперь я другая. Я отличаюсь от прежней Моники, будь уверен.       – Вовсе нет, ты нисколечки не изменилась. Такая же сука, какой и была.       Йен не хотел этого говорить, это читалось по его печальным глазам, но ему было плохо, надо было сорваться на ком-то, и мать оказалась под рукой.       – Что случилось, Йен? – тон матери смягчился ещё сильнее, чем до оскорблений. – Расскажи мне, прошу тебя. – Моника аккуратно обхватила лицо сына и всматривалась в его изумрудные глаза, хотя сейчас они были намного темнее и печальнее, чем раньше.       Йен покачал головой в знак согласия, но говорить начал только после некоторой паузы.       – Есть человек, которого я люблю, – голос Йена дрожал. Он вот вот заплачет. – Но, как оказалось, я был лишь «игрушкой».       – Милый, мне очень жаль, – Моника заключила сына в крепкие объятья. Иногда, кажется, будто обнимашки семейства Галлагеров спасают от всех проблем и невзгод. –Милый мой мальчик, мне так жаль, – после некоторой паузы она добавила: < tab>– Тебе нужно развеяться.       – Нет. Я пойду лучше в комнату, у меня куча дел.       – Твои дела подождут, пошли.       – Неее…       Йен не успел среагировать, как оказался уже вне своего дома.

***

      Моника была права, прогулка и вправду помогла немного оживиться. Они хорошо поели в местной кафешке. Моника немного рассказала, чем занималась все эти годы без них, в основном, кутила, пока как-то раз не попала в больницу, находясь между жизнью и смертью, и, вроде бы, с того момента завязала с наркотой (опять же по словам Моники). Йен рассказывал истории из жизни, свои переживания и планы со своей уже бывшей парой. И куда пропала вся обида на мать? Йен даже не знал.       – О! Колесо обозрения, пошли. – Моника дёргала руку Йена, будто это она была ребёнком, а не он.       – Ну пошли.       Йен разглядывал пейзаж с высоты, а Моника не сводила глаз с Йена.       – Думаешь, спрыгну? – о чём это вообще говорит Йен?       – Что?       – Ты так за мной наблюдаешь, будто боишься, что я с собой что-нибудь сделаю. Не переживай не скинусь.       – Я и не боюсь.       – А, понятно.       Повисла тишина, а Моника всё смотрела на Йена и чего-то ждала, трепя цепочку на своей шее. Она сделала глубокий вдох и произнесла:       – Йен, ты обязательно найдешь того человека, который полюбит тебя настолько сильно, что готов будет на что угодно ради тебя. Ты обязательно найдешь того, кто будет тебя понимать и всегда поддерживать, что бы не случилось. И этот человек никогда не заставит тебя меняться для своего удобства. Ты — это ты, что бы не случилось, никогда не забывай этого. И никогда не забывай, что я люблю тебя.       «Я люблю тебя» — какие знакомые слова, но теперь их говорил не Галлагер кому-то, а говорили ему.       Галлагеры вернулись вечером, но дома никого не было. Видимо, ужин придётся готовить Йену.       – Блин, у нас нет лапши, я пойду в магазин схожу, скоро приду, – Йен взял бумажник и ушёл.       После слов Моники Йен почувствовал, что он живой, по-настоящему живой. Теперь он не просто тонет, ему протянули руку надежды на жизнь. Он может спастись, он может избежать той тьмы, что находится на самом дне так далеко, и так страшно, но его спасут, он надеется, что будет жить.

***

      – Я дома, – крикнул Йен, а в ответ тишина. – Эй! Кто-нибудь есть? Моника!.. Моника!.. Мама! — а в ответ снова тишина. – Какого чёрта? Неужели…       Слезы проделали две мокрые дорожки по щекам Йена.       – Мама ты дома? Блять…       Дома никого нет. Свет уличных фонарей немного освещает тёмное помещение дома. На обеденном столе лежал маленький клочок бумаги.       «Йену»       «Ты был прав. Я плохая мать, которая не изменилась. Но я правда очень старалась. Ты ведь знаешь, что я ненормальная психичка, так что тебе не привыкать к моим выходкам. Мне жаль, что делаю тебе больно, но без меня вам лучше. Извини, что обещала больше не уходить и предала снова. Найди любовь и все эти слова, которые говорят матери своим детям. Люблю. Обещаю, я больше не появлюсь в вашей жизни.»       «Моника»        Дышать снова трудно, комок подкатил к горлу и не даёт вздохнуть, слезы капают на чёртово письмо, и Йен снова ощущает, что тонет. Рука надежды лишь фальшивка, а Йен поверил и от этого стало ещё хуже. Теперь булыжник не на ногах Йена, а на его горле, и он с новой силой погружается на дно. Вот оно: холодное, песчаное, рыхлое, душа проваливается в этот песок, а тьма обволакивает его с ног до головы. Теперь глазу не видно солнца, лучи которого просачивались в тёплую воду, теперь видна лишь темнота, а вода не такая тёплая, как сверху, но так даже лучше. Теперь Йена невозможно будет достать из этой бездонной тьмы.       Йен прижал письмо к себе и скрючился в позу эмбриона на холодном полу кухни.