Он вспомнил то, что предпочел бы забыть

      Засада приходилась на одну из самых опасных территорий Южного Кирата, неподалеку от Тиртха. Уже сама установка засады требовала расчистки территории от животных, удобно расположившихся в той самой пещере, где планировали расположиться отряд. Пришлось в наглую гнать тигрицу и ее детенышей с семейного ложе из самой глубины пещеры в лес. Та, к счастью, особо не препиралась и ушла сразу после первого предупредительного выстрела. Сабал сказал, что это было лучшим вариантом — он не хотел хвататься за оружие. Аджаю сразу же на ум пришла та ситуация в бункере, и он не преминул задеть эту тему: – Вы так и планировали, чтобы отправить меня туда без моего ведома, что это не бункер, а больница? – Ох, нет, конечно. Разумеется, знай мы об этом, всё равно отправили бы туда кого-нибудь, — не тебя так другого, — единственное, чего я не ожидал уж точно, так это то, что там будут женщины и дети.       Аджай тяжело вздохнул и ощутил нарастающую тяжесть в груди. – А этот пожар… — Сабал тоже вздохнул, — всё испортил. Подвал завалило, с ним и третий этаж, а значит нету источника газа и электроэнергии, придётся что-то самим придумывать. Зато второй и первый в целом рабочие. Можно также устроить там своеобразный медпункт. Чтобы любой из солдат мог там остановиться, если будет рядом. – Неплохо. – Да. Во всяком случае, другого выхода у нас нет. Там больше ничего другого не выйдет, — Сабал резко обернулся в сторону выхода из пещеры. На улице была ночь, на выходе стояли двое солдат, не столько охранявших пещеру, сколько высматривавших груз. — Сова? Там сова пропела только что? Аджай хмыкнул. – Ты слышал когда-нибудь пение совы, Аджай? — он посмотрел на Аджая так внимательно, словно пытался рассмотреть каждую морщинку на его лице, что слегка смутило того.       Тот задумался. Да. Слышал. Он тогда в лагере был, еще мелким. – Да, — ответил он. – Я тоже. Я услышал ее пение из аудиозаписи, которую отец принес из своего похода к окраине Гималаев, где они кончаются и начинается густой темный лес. Аджай насторожился. – Знаешь, почему я услышал его именно так? Потому, что в Кирате нет никаких сов, Аджай.       Непринуждённость обстановки мигом исчезла. В первый же день? Их раскрыли в первый же день? – Варианты? — спросил Аджай, глядя на Сабала с той же внимательностью. – Имитируют пение птиц, чтобы тайком переговариваться. Как язык жестов. Или код Морзе. Нужно пойти и посмотреть, что там.       Сабал практически машинально встал с пола и выхватил из кобуры автомат. Аджай встал следом за ним. – Сиди здесь, сын Мохана. Я сам пойду, с двумя из наших. Я покажу этим салагам, чего стоит разница обучения стрельбе и ее применению в реальной опасности. Не нравится мне это их ребячество.       Глаза Сабала сейчас казались совершенно синими, словно сам мрак отражался в них, как и огонь от лампы, стоящей неподалеку, игриво подрагивал в его зрачках. Это было завораживающе, но долго любоваться этим задумчивым взглядом не вышло — Сабал окрикнул двоих из десяти солдат, сидевших неподалеку от общего лежбища, притом разговаривавших на каком-то совершенно неизвестном Аджаю языке, — возможно, смеси китайского и английского, — и тут же направился к выходу. Он вышел из входа, чуть нагнувшись, практически бесшумно пробравшись через дорогу к лесу и скрывшись среди теней деревьев. Солдаты последовали за ним.       Через пять минут после их исчезновения среди деревьев послышались отдаленные отголоски стрельбы. Солдаты-новички — по крайней мере, большинство их них, — подорвались с мест первее Гейла и со всем пафосом отправили «старичка», как они его назвали, сидеть на месте и, если что, иметь возможность вызвать подмогу, а там уже они сами справятся. Аджаю дико не понравилась эта идея, но из-за недавно полученного легкого сотрясения мозга, после захвата аванпоста этим самым утром, он не особо был готов к полю боя, не говоря уже о том, чтобы идти в густой лес ночью, где только что раздались выстрелы. Он лишь надеялся, что с Сабалом всё было хорошо.       И всё-таки несмотря даже на это, ему удалось заставить большинство из них остаться, и лишь одному позволил пойти проверить, что там было.       Прошло десять минут с ухода солдата, в пещере остались он и еще примерно семеро других ребят, — Аджай их особо не считал, — и это время показалось ему вечностью. Единственным, что разбавило обстановку, был вызов Амиты по рации охранника. Она знала, что Аджай «потерял» собственную рацию и потому приходилось находить его косвенно, через других людей.       Он отметил, что у Амиты была потрясающая способность — говорить так, будто возможность для нее потерять главный козырь Золотого пути в виде Гейла и ее собственного мужчину, на ряду с новобранцами в обычной потасовке в лесу, была для нее всего лишь лишними затратами. Практичность Амиты зачастую пугала людей, настраивала к ней враждебно. Амита с недавних пор стала казаться Аджаю очень схожей с Пэйганом, только ее «любимчиком» был не Аджай, а разработка планов захвата. Потому с ним она была жестка.       И ведь не сказать, что ее практичность — это плохо. Лишь сказ о двух сторонах одной медали. В замену практичности приходит хладнокровность и жесткий расчет, она способна вывести людей, которые ей всецело доверяют, из темной сырой пещеры в прекрасный Оазис, и там установить свои правила. Амита была готова идти по головам к светлому будущему. Была ли она неправа? Аджай предпочитал оставлять это на суд тех, кто был ей близок и знал ее, как никого другого.       Вспоминая о родине, Аджай всё больше улучшал себе настроение и даже сумел провести параллель между Америкой в отношении к индейцам, коренному населению этой страны, практически полностью истребленным этими же американцами, и его собственной любовью к местной фауне. Аджай любил зверей, он никогда не мучал дворовых кошек и собак, часто таскал домой умилительных котят, щенков и ёжиков, — последние достаточно часто встречались ему по пути со школы, — но конкретно здесь это правило «любви к животным» не работало.       Аджай решил, что завтра, с самого раннего утра, отправится на недалеко расположившиеся поле, где не раз встречали медоедов. Под видом дипломатического представителя людской расы он покажет им, что означает американская демократия и почему им невыгодно было мешать его отряду располагаться в пещере, наравне с тигрицей. Правда та и сама предпочла уйти, испугавшись, должно быть, яркого света фонарей и количества людей, что окружило ее. Она — мать, и природа рассудила так, что мать должна думать в первую очередь о потомстве. И производить она должна как можно больше потомства — из огромного количества хоть кто-нибудь, да выживет.       Природа знатно портит жизнь разумным существам, по типу людей. Ведь людям также передаются эти инстинкты. Хотя люди и не выжили бы без инстинктов, но вечно учиться управлять ими — тот еще балаган. А переходной возраст? Гейл вспоминал этот период своей жизни с особым содроганием. Чего только стоят попытки найти себя и первые проявления сексуального влечения.       За рассуждениями он совсем забылся о времени. Как только он оглянулся в сторону выхода из пещеры, он тут же понял, что не слышит звуков стрельбы.       Он вышел на улицу, дабы встретиться с судьбой. Либо вернутся свои, и тогда не стоит переживать, либо не свои, и тогда, в принципе, либо позорно бежать, либо убегать нет смысла. В пещере спрятаться негде, а о побеге в лес вообще лучше забыть. Его скорее подстрелят, как зайца, и там же распотрошат.       Солдаты Армии Короля, конечно, отмороженные, но не в прямом же смысле этого слова. Им никогда не было холодно или голодно, особого дискомфорта на их тупых выражениях лиц и в лексиконе Аджай не замечал. Они явно получали всё, в чем нуждались. Они даже могли насиловать рабов, которые к ним попадали. Однажды Аджай застал такую сцену, там была женщина примерно середины бальзаковского возраста и эти упыри.       Луна сегодня была полной, большой и красивой. Она светила на удивление ярко, хотя на нее все еще было более чем приятно смотреть. Аджай не помнил, чтоб видел ее минутами ранее, ее закрывали облака. Сколько вообще времени прошло с момента, как исчез отряд?       Минут пятнадцать, может, полчаса. Это слишком много для обычной перестрелки. Но, наверное, они просто собирают с трупов наличку.       Как интересно то, что они носили с собой наличку. Не то чтобы им стоило носить с собой кредитные карты, вовсе нет, вопрос в другом: зачем они брали с собой деньги? Аджай представил себе типичный день типичного солдата Армии Короля: «Дробовик, глок, пара-тройка ручных гранат, патроны, и… О, точно, деньги, они определённо пригодятся мне после смерти». Или они и вправду не понимали, что все они — просто тупое пушечное мясо, которое так и так не выживет? А все эти… Порножурналы? Какого чёрта?       Из лесу послышались голоса и шорох. Аджай взглянул на них и напрягся. Он вытащил из кобуры дробовик, даже не озаботившись тем, чтобы проверить, заряжен ли он. На это не было времени. Он просто смотрел туда, откуда доносились обрывки слов или просто голоса с неразборчивыми фразами.       Когда Сабал вышел из-за деревьев наперевес с ножом, Аджай выдохнул с облегчением, но стоило ему углядеть на его лице помимо устремленного в землю, задумчивого взгляда и разомкнутых губ, шепчущих слова молитвы, кровь, обильно забрызгавшую подбородок и капельками рассеиваясь по носу, переносице и лбу, сердце его вздрогнуло в плохом предчувствии.       Сабал подошел к Аджаю и остановился. Гейл подошел ближе и дотронулся до его плеча. Сабал наконец-то посмотрел в глаза сыну Мохана, после чего выпрямился и взгляд его стал уверенней.       Аджай хотел спросить о случившемся, но тот будто бы прочел его мысли наперед: – Трое. Их было трое, — сказал он. — Какие-то странные наряды, возможно, паломники. Шли к Тиртха. Точнее, они шли в город, возможно, что-то разведывали. Не суть важно, ничего хорошего от таких ожидать не стоит — боюсь, они последователи демона, Ялунга. Нас они не обнаружили ровно до того момента, как их обнаружили мы… – Все наши выжили? – Да. Вон, идут, — Сабал указал в сторону леса, откуда прямо в лицо Аджаю сразу же устремился свет фонариков. Он зажмурился и отвернулся. — Всё закончилось благополучно. – Ага… Пойдем, вытрем это, — Аджай наотмашь указал на лицо Сабала, и тот сразу же все понял.       Несмотря на это, Сабал ответил, что не хотел бы пачкать кровью тряпки, которые после могут стать чьей-то простынею, потому предложил прогуляться на одинокое озеро Матери Иридии, что располагалось недалеко от их лагеря. У Аджая не было причин не соглашаться, к тому же, ему понравилось, как звучит название озера.       Пока половина солдат, под чётким руководством Сабала, укладывали свои туши в кровати, а другая половина осталась сторожить снаружи, Аджаю оставалось лишь ждать на улице и вновь любоваться небом. Луна вновь была закрыта тучами, притом настолько плотными, что не было видно совершенно ничего, даже ее отблеска.       Уже направляясь к озеру, Сабал внезапно прервал молчание и на лице его показалась улыбка: – В особо тяжелые моменты работы, знаешь, что помогает лучше всего? – Эм, — Аджаю почти ничего не приходило на ум, а мысли о рации он и игнорировал, будто их и не было вовсе, — нет? – Память о том, с кем делишь семейное ложе, Аджай. Гейл поперхнулся своими догадками. – Ну, да. – Я знаю, ты озадачен нашим с Амитой объединением. Знаешь, как это произошло? — Сабал вздохнул. — Аж самому не верится. – Теряюсь в догадках. – Я просто не хочу, чтоб ты считал, будто это было чем-то поспешным. Да, у нас были очень сильные размолвки… Но, по сути, они и послужили причиной того, что мы решили стать парой. – Любовь — лекарство от плохих отношений? – От ненависти до любви — один шаг.       Аджай вспомнил одну фразу, которую давным-давно уже не вспоминал. Это была строчка песни, она помнилась ему явно, будто ему самому это кто-то пел. У костра, возможно, судя по яркому освещению неразборчивых черт лица, под гитару: «Вы ненавидели меня так страстно, в полшаге стоя от любви…». Аджай никогда не верил в такую любовь. Не мог же он полюбить Майкла, соседского сукиного сына, который почти каждую неделю подкидывал к дверям их дома то пакет с кошачьим дерьмом, поджигая его при этом, или мертвую кошку, которую кто-то сбил пару дней назад. Ишвари искусно шутила насчет того, что Аджаю пора плести косички, и тогда Майкл начнет его за них дёргать, а там уже и до алтаря недалеко.       Ишвари очень умилялась любым проявлениям внимания со стороны лиц какого угодно пола в сторону ее сына, Аджая. Наверное, поэтому Аджай вырос таким свободным в этих делах человеком.       И не то чтобы это всегда радовало. Но того соседского урода он надолго запомнил. – В целом, — Сабал пожал плечами, — да, мне она нравится. Она умна, интересуется судьбой Кирата и всецело отдана ему. Она — настоящая патриотка, Аджай. Я увидел в ней то, что не видел раньше, и даже стал потакать её прихотям. Ей нравится французская музыка. Каждый раз, когда она слушает эти записи или смотрит выступления по кассетам, хочется просто пойти и научиться играть на пианино, заодно и выучить французский, лишь бы она смотрела на меня также, как на тех певцов и певиц… – Благородно. Но… Как насчет религии? Убеждений?       Сабал глянул на него так, будто Гейл сказал что-то совершенно не в тему. Такой взгляд Аджай не ожидал увидеть на его лице никогда, этот наивно-влюбленный, как у какого-то школьника, ей-богу. Будто бы не он только что вот этими вот руками, какими он так активно жестикулирует, убил нескольких человек. У Аджая была мысль на этот счёт, но он решил не тормошить полусонный мозг. – Мы договоримся с ней. Никто не станет принимать поспешных, радикальных решений. Почему мы стали жить вместе, по-твоему? Мы оба — две части бомбы с таймером. Соедини нас, и среагируем мы на пару часов позже. – …Но и взрыв будет в два раза сильнее. – Вот именно. Но взрыв будет только там, где мы оба захотим, а не там, где каждый решил для себя, — Сабал взмахнул рукой. — Ох, вот и озеро, видишь? – Да. – Да… Была бы луна, и оно показалось бы тебе волшебным. – Оно и без того волшебное. – Хах. Откуда информация? – Судя по тому, что ты ведешь себя, как мои одноклассники, которые били друг друга портфелями, желая таким образом выразить любовь, я полагаю, это озеро просто полно волшебства.       Сабал повернулся к нему, и на лице его была неуверенная улыбка. – Били… Портфелями? Зачем? – Иногда так дети привлекают внимание сверстников. – Хм… У нас было нечто подобное.       Аджай хмыкнул. – …И ты тоже бил их? — спросил Сабал. – Ну, было дело. – И как? Кого бил? – В смысле, кого? – Девочек, мальчиков? — Сабал улыбнулся и, подойдя к краю, потихоньку стал спускаться к озеру. Аджай последовал за ним, слегка дезориентированный вопросом. – Какая тебе разница? – Никакая. Просто хочется понять, чего вообще стоит ждать от тебя.       Интересно, здесь также, как и во многих других странах — сжигают на костре за поцелуйчики с обнимашками между мужчинами или женщинами? – Всего, Сабал, — отрезал Аджай и соскочил на берег. Подошва ботинка погрузилась в вязкую грязь, так что Аджай отошел подальше от берега, на более-менее твердую землю. Сабал спрыгнул следом, затем поправил куртку и, подойдя к озеру поближе, осмотрел его. – Почему ты так резко говоришь об этом? — Сабал не стал поворачиваться к нему. — Всё в порядке? Или просто не ладится в отношениях? Аджай посмотрел ему в затылок. Неужели, он не против? – Как твоя религия смотрит на всё это?       Сабал был глубоко религиозным человеком. Если это было нормой, как, к примеру, у древних греков, значит и для него это было нормой. Аджая весьма напрягала эта религиозность Сабала, но, может, хоть в каком-то отношении она благосклонна к своим почитателям? Аджай был очень хорошо знаком с религией, он и его мать какое-то время пытались не выделяться среди местных людей и также ходили в церковь, но после пяти походов туда Ишвари просто отказывалась верить в существование такой религии, которая была чуть ли не хуже той, к которой был так привязан Мохан.       Аджай знал, что тот сосед-урод тоже был верующим. Может, он даже «замаливал» свой грех убийства. Убийства нервных клеток Аджая, которому всё это приходилось убирать. Аджай сторонился религиозных людей — у них были боги, которые им всё прощали. – На что «это», Аджай? Ты не знаешь, как называется это? – Ам, гомосексуальность?       Сабал повернулся к Аджаю и тот увидел еще более озадаченное лицо, чем раньше. – Ты ведь это имел ввиду? — Гейл слегка запаниковал. – Я… Понятия не имею, что это, Аджай, я не жил в Америке. Выражайся чётко, пожалуйста. – Гомосексуальность — любовь между людьми одного пола. Прошло пара мгновений. – О. Ох. Почему ты заговорил об этом? – Ты ведь сам интересовался, кого я бью — девочек или мальчиков. Или директоров. – Я ведь шутил, Аджай! – Не смешно.       Это, чёрт возьми, не смешно ни черта. Аджай так неловко собственной матери не признавался в своих наклонностях. Гейл никогда не любил копаться во всем этом — он зачастую действовал быстро и без лишних любезностей. Действительно, словно удар портфелем обрушивалось его признание на этого несчастного мужчину, которого выберет его прихотливое сердце, и вот, куда ты уже денешься от него? Правда, как раз-таки из-за недостатка всей этой натужной романтики в отношениях Аджая наблюдалась такая огромная дыра, поглощающая в себя всю красоту отношений, оставляя лишь самое гадкое. Аджай не думал, что все еще готов предпринимать хоть что-то, чтобы удержать очередного партнера возле себя. Они им не интересовались, ровно как и он не интересовался ими. Возможно, они и вправду были не столь интересными.       Сабал наклонился к воде. Он набрал в ладони воды, потревожив абсолютно ровную, спокойную водную гладь, смывая со своего лица уже слегка засохшую кровь. Как только он закончил, отстранился от озера и поравнялся с Аджаем. – На самом деле, — Сабал подошел к Аджаю, присел на траву и взмахнул рукой в сторону озера, чем вывел того из воспоминаний, — я знаю, о чем ты говоришь. Тебе незачем стесняться — у меня таких половина парней, да и девушки встречаются. «Гомосексуальность» — это так вы называете это? – Да. А у вас как это зовется? – Ну, если я не ошибаюсь, samalaingikata. Но это новый термин. Обычно мы описываем человека в зависимости от того, что он делает, а не того, с кем он это делает. Таких как ты мы называем клиба. Некоторые считают это неисправимым грехом, но ещё Кира завещала, что все мы едины под камой. Не важно особо, с кем именно живет человек — это личное. Ты напумсака, то есть тот, кто неспособен продолжить свой род. – Звучит… Сложно. – Да. В целом, ограничений нет, помимо только кодекса: бой значит бой, здесь за поцелуями лезть нельзя вообще никому. Мне и самому, правда, всё это не нравится — все эти «любовные тяжбы» очень бьют по коллективному духу солдат. С тех пор, как в солдаты стали брать девушек, мы все слегка распустились, теперь каждый в кого-нибудь да влюблен. А ты, Аджай? Тебе кто-нибудь из наших по вкусу? – Из этих малявок? Мне? — Аджай вытащил руку из перчатки и почесал подбородок. Борода приятно покалывала пальцы. — Конечно, есть кое-кто на примете… Но об этом ещё рано говорить. И он не здесь. – Ах-хах, так у тебя еще и особые вкусы? И слава всемогущим. Хотя бы с тобой можно иметь серьезные дела, — Сабал устало вздохнул, будто бы это всё его не только утомляло, но и, в своём роде, печалило. — Это озеро, кстати. Иридия. Знаешь ее? Ее на тханка изображают только на фоне ее сына, Амри. Она обычно всегда стоит позади него, в толпе, держит в руках белую простыню. – М-м-м… — Аджай не так уж много времени уделял рассматриванию тханка. — Возможно. – В общем, я думаю, всё это твоё разделение отсюда и пошло. Возможно. По крайней мере, это самое знаменитое упоминание любви между мужчинами. О женщинах я мало что слышал, но и их не обошли стороной. Я тебе как-нибудь покажу. Боги имели такие страсти! И вот конкретно в истории, где Иридия упоминается, рассказывается о любви между Богом Кишмой, богом плодородия… – Да, я это помню. – …между ним и простым человеком, киратцем, по имени Амри. Кишма так возлюбил юношу, что захотел создать с ним вместе ребенка, который позже смог бы заменить его после угасания. – Угасания? — Аджай слегка оживился. Боги в этой религии способны угаснуть? – Да. Боги не вечны, к сожалению. Когда о них перестают писать, когда им не посвящают тханка, они считаются угаснувшими. В общем, он полюбил его так сильно, что позволял его полям рождать как никогда прежде, животные чуть ли не сами бежали к Амри на убой, Кишма даже позволил людским мыслям о нем стать настолько всеобъемлющими, настолько частыми и большими, что люди начинали его преследовать. Некоторые сходили по нему с ума, но Кишма все еще не позволял им приближаться ближе к нему, чем на дистанцию достаточную, чтобы выразить восхваление. Как итог, Кишма захотел от него ребенка, о чем я тебе уже говорил. Он наделил Амри женской грудью, чтобы тот мог вскармливать, и чревом, со всеми прилегающими, для самого рождения…       Аджай вздрогнул. Не хотелось бы ему такой любви. Казалось бы, тебя любит целое божество, тебе все даётся, тебя все любят, поля родят как не в себя, на что жаловаться? И тут, неожиданно, с небес будто спускается, ни к селу, ни к городу, грудь и вторая грудь, а внизу всё вообще плачевно. – И как? — спросил он. — Амри оценил это по достоинству? – Ох, нет, Аджай. Совершенно. – Хах. Я бы тоже не был в восторге. – Амри прогнал Кишму. Он любил Бога, но не мог простить ему этого. Из-за своей женской принадлежности теперь он мало того, что не смог продолжить быть частью Королевской армии, так еще и лишился возможности стать выше, чем простой солдат, к чему он очень долго и упорно шел. Амри очень часто изображают очень сильной, но все еще более-менее женственной девушкой с черными, очень короткими волосами, с самоуверенным видом и мужественным взглядом. Никто до сих пор не знает, стоит ли его действительно называть девушкой, как и то, позорно ли быть похожим на нее. Лично я предпочитаю называть его в женском роде, так описывает его Еренд Кур в пятой Священной истории, и также изображают его на тханка. А мать Амри, Иридия, и вовсе злодейка — она и подала ему идею того, чтобы прогнать Бога… – Ох… Это интересно, — Аджай и вправду был заинтересован. – Еще как. У нее такие же волосы, как и у тебя — ёжиком, черные. Ты немного на нее похож, — Аджай не знал, стоит ли расценивать это как комплимент. — О! Я вспомнил. Был один конкурс. Там невозможно было проиграть. Каждую из пяти девушек в итоге называли в честь той Богини, на которых они были похожи. Угадай, кем стала Амита? Да, она там участвовала. У нее была не короткая прическа, ей приходилось их как-то по-особенному заплетать, но этот взгляд… Тогда он мне не понравился. Хищный и гневный. Я боюсь женщин в гневе, знаешь. Сейчас он также вызывает во мне мурашки по коже.       Аджай хмыкнул. Да уж. Не очень приятно видеть недовольную чем-то девушку. Или парня. Но бояться? Это уже слегка перебор. – …Помнишь тот знак, что на лбу Амиты? Тогда его ей и подарили. Она так скрупулёзно относится к нему, никогда не оставляет его без внимания. Она не решается набить его как тату, потому просто подрисовывает каждый раз, как он стирается. Она говорит, что совсем не религиозна, но именно в этом случае она отступила от своих принципов, просто потому что ей было приятно то, кем ее именовали! Разве не прелесть? Когда я узнал, что именно она была той девочкой с конкурса, — тогда мы еще не были вместе, но всё шло к этому, — я просто растаял. Это было очень мило. Просто очаровательно…       То, с какой теплотой Сабал говорил об этом, наталкивало Аджая на самые смелые мысли. Он даже готов был поверить в то, что отношения эти по большей части вовсе не фиктивны. Хотя чёрт знает этих киратцев и что у них на уме.       По крайней мере, конкретно сейчас в голосе Сабала звучали нотки этой любви. Не страсти, а именно любви. Аджай ее чувствовал. А как насчет тех историй про то, как Амита любил французскую музыку? Это уже был акт большого внимания. Гейл ценил это и надеялся, что Амита, со всем ее практичным и бойким характером, тоже ценит. – А что насчет Сивела? — вдруг выдал Сабал после продолжительного молчания. Словно гром средь ясного неба. – Сивела? Тот, что отправился на Север после того, как мы прорвались? — Аджай помнил его, пускай и смутно. – Да. Ты, вроде, был с ним более нежен, чем с остальными. – «Нежен». Мне просто его имя напоминало французскую реку, Сена. Мне тоже нравятся иностранные песни, а французский язык, да еще и в музыке… Он очень хорош. Просто положительная ассоциация, не больше. – Ох. И это всё? Этого достаточно, чтобы мужчине понравился мужчина? — Сабал повернулся к Аджаю. — На что вообще похожа такая любовь? Всё то же самое?       Сын Мохана не мог ответить. Он вырос в месте, где это считалось как раз-таки не «тем же самым». Он привык думать об этом, как о чем-то необычном, к чему люди не готовы. И не сказать, что он зря так думал. – Ну… В целом, думаю, да.       Сабал внезапно похлопал Аджая по плечу и тот аж вздрогнул. – Понятно, одно и то же – валить и любить, да?       Гейл поперхнулся воздухом и, должно быть, впервые за этот месяц нормально посмеялся. Тот раз с Хёрком не в счет — это просто смешок. А это — настоящий смех. Сабал улыбнулся на такую реакцию и стал вставать с земли. За ним, отсмеявшись, стал подниматься и Аджай. - Да… Одно и то же, Сабал. «И к чему был этот гей-брифинг?»       Это было так здорово — вновь ощутить это настроение. Неуловимая ниточка, которая постоянно ускользала от него все эти недели, наконец-то далась в руки. Подумать только, ведь есть люди, которые смеются каждый день. Аджай встречал таких, они до сих пор общаются. Аджаю нравились они этим своим вечным оптимизмом, но почему-то такие мужчины его не привлекали. Дружески — да, но в любовных делах его они не участвовали.       Аджай все еще не совсем понимал, какой тип мужчин конкретно ему нравится. И тыкал буквально наугад. Так и вышло с этим… Сивелом. С чего Аджай тогда посчитал, что тот так привлекателен? Обыкновенный, тупой к тому же, солдат с тремя извилинами в голове.       Пожалуй, он понравился Аджаю так сильно из-за его умения драться. Они раз подрались, когда с компанией гуляли около Накарапура, и тогда Гейл буквально воспылал к нему самыми яркими чувствами. К сожалению, — или, к счастью, кто знает, — это продлилось недолго.       Сабал вновь заговорил о французской музыке. Уже ближе к лагерю он перешел с этой темы на то, кто и когда дежурит, и то, что на нелегкую судьбу Аджая сегодня выпало дежурство. Совсем у входа в пещеру он как-то утратил весь свой оптимизм и стал вновь тем Сабалом, которого Аджай знал и принимал за стандарт. По крайней мере, это успокоило душу сына Мохана — он не сошел с ума, и лидер Золотого пути действительно может быть романтиком и сплетницей, каких поискать. И всё-таки странно, что именно сегодня он позволил себе так откровенно поговорить с ним. Может, на него повлиял тот случай с солдатами Армии Короля? Эмоциональный шок, попытки успокоиться. Аджай принял это и забыл об этих мыслях.       Всю остальную ночь голову забивал всякий мусор, который не задерживался в ней надолго. Ничего интересного, помимо нападения медоеда, не произошло за это время. Ну, еще кое-что было — тамагочи Аджая умер. Он не доставал его два дня, а этот придурок умудрился сдохнуть. Что ж, умер он, как и жил — окружённый собственным дерьмом.       Аджай создал нового тамагочи и назвал его «Юма».