Взаимно

      Ты думал когда-нибудь о том, что «любовь» станет зависимостью и будет диагностироваться в больницах? А о том, как «любовь» сама будет выбирать тебе пару? Бакуго тоже не думал об этом до того момента, пока сине-зелёные цифры и собственное любопытство не заставляет его заметить в разного цвета глазах что-то схожее с нежностью, а в запахе бело-красных волос нечто оскорбительно приятное.       Бакуго кажется, что ему впору только спиться. Он сжимает зубы, рычит и упирается. Но становится неспокойно, когда чужой голос доносится до ушей. Звуки на фоне меркнут. Он будто немой, стоит посреди опустевшего коридора. Здесь только он и ненавистный Тодороки.       Они всё понимают. То, что рассказали — самая большая правда. Но Катсуки суёт телефон в боковой карман сумки, разворачивается и уходит, оставляя на подоконнике пиджак. Всё пройдёт. Взгляды перестанут чудиться зависимостью, а щемящее чувство в груди прекратит попытки вырваться через глотку. Они ещё ничего не понимают. Закрой за собой дверь. Верни пиджак недотёпе.

***

      — Кач-чан, кто это? — Изуку в окружении девчонок прыгает вокруг.       Катсуки смеряет его презрительным, отрешённым взглядом. Жарко. Неуютное чувство из-за пристального взгляда. Проходит обед — Тодороки нет, а Бакуго не находит себе места. Он сжимает пальцами там, где недавно синим горели цифры. Как-то не становится легче. Но все стараются привыкнуть к этому. Эта новая система не даёт нормально спать.       — Ну? — Бакуго показывает ему абсолютно чистую руку, рычит и, вперив взгляд за окно, собирается куда-то.       Как жаль, что он один, кого поймали с этим номером. Как жаль, что он не может проникнуть к ним в головы, чтобы удалить оттуда всё, что имеет причастность к его персоне. Жарко. Где Тодороки?       Катсуки дёргается, видя Изуку, который тихо млеет.       Найди Тодороки. Кажется, у тебя взаимность.

***

      Шото точно сходит с ума. Тяжело и медленно. Почему-то не получается дотерпеть до следующего утра. Не надеясь на встречу, он одевается. Жарко. Дайте воздуха.       Зачем-то берёт с собой его пиджак. Шото не мог поймать его целый день. Не мог отдать целый день.       Он тихо вздыхает. Мог. Пиджак — всего лишь маленький предлог. Интересно, почему кажется, будто он видит Катсуки даже в отражении оконного стекла своей комнаты. Поэтому ли он мчится на улицу?       Странно, что никого нет. Это на улице пусто или на душе? Закатное солнце чудится неимоверно ярким. Душно. Будет гроза?       Он устаёт убеждать себя, что это просто кажется. Шото прячет пиджак в рюкзак, разворачивается и уходит, шаркая подошвой. Гулять придётся долго.       Бакуго судорожно выдыхает за поворотом.       Оглянись.       Верни пиджак недотёпе.

***

      Бакуго не соображает. Жарко. Хочется лезть на стену и подниматься на горы. Хочется взмахом руки поменять небоскрёбы на домик у озера, столбы электросетей на крону деревьев, и забрать его туда, с собой. Хочется стать уже адекватным. Но кому молится ради этого «хочется»?       — Кач-чан, — этот ещё липнет, будто репей.       — Чего тебе? — Катсуки последнее время слишком добродушен. Порой даже невозможно дышать. Тогда он тянется к шее, растирая её до красноватого оттенка кожи.       Изуку смущается. Катсуки делает так, только когда они разговаривают. Может, это новый симптом? Он всё ещё не теряет надежду. Кач-чан ведь не злится теперь, когда он вот так дёргает его средь перемены. И взгляд его бегает по кабинету. Это от того, что он просто не может смотреть на Изуку?       — Не хочешь прогуляться? — фраза стоит Изуку пары капель солёного пота, скатившихся по подбородку.       — С чего бы? — его голос ломается. Изуку кажется это странным. А Катсуки кажется странным слышать это не от того.       Катсуки фыркает, видя Изуку, который нервно хихикает и отводит взгляд.       Найди Тодороки. Кажется, у тебя взаимность.

***

      Великий кардиолог! Поставь диагноз обоим и успокой их своим «тахикардия».       Катсуки хватается за голову. На столе то ли карвалол, то ли растворённый анальгин, то ли виски. Что там он нашёл, когда перед глазами туман. Живот крутит, сердце заглушает голос матери. Кажется, он не доживёт до утра…       Шото хватается за оконную раму. На столе отцовский коллекционный коньяк. То, что он целенаправленно потреблял, чтобы туман перед глазами имел адекватную причину. Голова кружится, заглушая боль в ступнях. Кажется, он знает, как дожить до утра…

***

      Они так беспомощны. Он садится к нему на кровать. Боится разбудить резким запахом алкоголя. Кровать гнётся под ними. Лишь бы Катсуки не просыпался. Шото не сдержится, если увидит сонного, потрёпанного Катсуки! Ах, как хочется увидеть!       Он сходит с ума, когда касается его. Шото целует его запястье — там, где синели цифры.       А Катсуки снится, что он рядом и не торопится удалиться. Если счастье — его, мокрые после душа, волосы. Шото счастлив. Если счастье — его тихий голос утром. Катсуки счастлив.       Колит где-то под рёбрами и Катсуки просыпается от недостатка воздуха. Вот он, его солнце, выжидает, перебирая пальцы. Катсуки подскакивает, ошалело пялясь на него. Это кажется странным.       Успокойте его.       — Ты чего здесь…? — он будто не договаривает.       Шото пожимает плечами, утыкаясь взглядом куда-то в пол и считая время частотами пульса.       — Я не знаю, — он вспоминает о пиджаке, да отговорка, кажется, неважна и неправдоподобна.       Но он лезет в рюкзак, достаёт поглаженный, сложенный пиджак. Катсуки прикрывает рот рукой, сдерживая то ли смех, то ли беспокойный вздох. Шото кладёт пиджак на стул, а Катсуки глядит с угрозой. Какого чёрта он сюда пришёл?       — Вали отсюда! — рычит он, чувствуя холодок по спине. — Тебя не звали.       — Прости… — снова скрипит кровать.       — Отвали! — стена холодна и создаёт контраст, но Катсуки прижимается к ней. Открытое окно не спасает от духоты.       — Извини… — Шото не позволяет ему уйти. Никаких прелюдий — руками в мокрые волосы, губами — к чужим губам.       Катсуки кажется, что Тодороки надоедает своими извинениями. Он не простит его за то, что заставил ждать так долго.       Шото касается лбом его лба и смотрит в глаза. Уши Катсуки краснеют, но он не отводит взгляд.       Он вернул, наконец, пиджак. Он нашёл, наконец, Тодороки.       У них, кажется, взаимно.