Бабочка без крыльев

      За почти восемнадцать лет в «Доме Полли» ничего не поменялось.       Мерида поняла это еще прежде, чем успела толком осмотреться. Стоило тяжелой двери захлопнуться за ее спиной, как прошлое набросилось на нее целой стаей призраков. В воздухе по-прежнему висела смесь табачного дыма, сладких духов, пролитого эля и старого дерева, которое за долгие годы успело впитать в себя столько чужих тайн, что, вероятно, могло бы написать собственные мемуары. Где-то наверху звучал женский смех. Из дальней комнаты доносились фальшивые ноты пианино. Кто-то спорил. Кто-то хохотал. Кто-то ругался так изобретательно, что впору было записывать особо удачные выражения в отдельную тетрадь.       Все оставалось на своих местах.       Даже несправедливо было, что мир успел пережить войну, голодные зимы и бесконечные похороны, а «Дом Полли» выглядел так, словно время, проходя мимо, всякий раз получало от ворот поворот. Приют Вула был уничтожен, а рассадник       На мгновение Мериде показалось, что стоит подняться по лестнице, и она снова увидит себя трехлетней девчонкой, которая носится по коридорам босиком и прячется от хозяйки заведения за чужими юбками. Эта мысль оказалась неожиданно болезненной.       За конторкой в дальнем конце зала сидела мадам Поллианна Вторая.       Впрочем, никакой Второй она, разумеется, не была. Настоящая Поллианна умерла задолго до рождения Мериды, а ее преемница попросту присвоила имя прежней владелицы вместе с заведением, клиентурой и репутацией. По мнению нынешней хозяйки, авторитет следовало наследовать так же, как и хорошие драгоценности: не спрашивая разрешения и не испытывая угрызений совести.       Сидела она все так же величественно и все так же недовольно. Единственное, что поменялось в ее размытом образе из воспоминаний — лицо ее еще больше стало похожим на ссохшийся изюм.       На плечах красовалась тяжелая меховая шуба, несмотря на духоту помещения. Рыжие волосы были уложены в тугие завитки, которые пережили больше жизненных потрясений, чем большинство людей. Морщины прорезали лицо густой сетью, но ярко-красная помада упорно отказывалась признавать возраст своей хозяйки. Между пальцев дымилась изогнутая трубка.       Поллианна подняла взгляд. Несколько секунд она смотрела на Мериду молча. Потом выражение ее лица начало меняться — сначала недоумение, потом раздражение, затем искреннее возмущение. И наконец то особое негодование — такое наверняка испытывает человек отчаявшийся, обнаружив на собственной кухне таракана, считавшегося давно погибшим.       — Джефф! — рявкнула она так громко, что вздрогнули даже девушки за ближайшим столиком.       Старик, дремавший возле двери, открыл один глаз и неловко почесал затылок, выглянув из-за угла. Мериде он кивнул, а Полианне — сделал полуреверанс.       — Да, Полианна?       — Я тебя, старого болвана, к чертям собачьим уволю! Какого лешего ты пускаешь в приличное заведение малолеток?!       — Полли…       — Не «Полли» мне тут! Выставь ее!       Поняв, что сложивший руки в немом протесте Джефф не спешит выполнять приказ, Мерида шагнула вперед и неловко прокашлялась.       — Миссис Поллианна, это я, Мерида Маркл…       — Да я вижу, что не архиепископ Кентерберийский. Или думаешь, я ослепла, мелюзга? — рявкнула женщина, — Зачем пришла? Работу ищешь? Для тебя здесь ничего нет — проваливай!       Поллианна по-прежнему умудрялась превратить любой разговор в словесную драку быстрее, чем большинство людей успевали поздороваться. Мериде требовалась вся ее решительность, чтобы продолжать держать лицо.       — Я пришла поговорить.       — Вот уж действительно несчастье, — скривившись, Поллианна ткнула трубкой в сторону девушки, — О чем, голубушка?       — О том, как я появилась у Эстер.       На этот раз хозяйка не ответила сразу. Всего на секунду, не больше, ее лицо застыло. Даже трубка перестала дымить так энергично. Со стороны и вовсе могло показаться, что ничего не произошло — но те, кто хотя бы немного знали Полианну Вторую, могли это заметить. Джефф прокашлялся и поспешил удалиться с глаз долой, а Мерида — осталась стоять на месте, так ничего и не поняв.       — Я не знаю, откуда она тебя притащила.       — То есть, она просто принесла меня?..       — Нет. Я просто без понятия, как это случилось — стоило мне отлучиться на пару часов за медиками из-за ее очередного приступа, как Эстер вдруг оказывается с младенцем на руках. О, и не смотри на меня так! Я в этом кресле сижу с тех пор, как ты еще в пеленках ползала под столами и пыталась облизать все, до чего дотягивалась. Это не моя вина, что ты решила объявиться спустя столько лет и требовать ответов, которых у меня нет.       Мерида вздохнула. Она знала эту историю, но надеялась, что Полианна расскажет ей что-то еще.       Эстер — ее первая или вторая? — мама, которая заботилась о ней до восьми лет. И по мнению многих Эстер была глупой великомученицей. Однажды она забеременела и отказалась избавляться от ребенка; ее сестра, ставшая тогда Полианной Второй, позволила это с большой неохотой — в конце концов, младшая грозилась наложить на себя руки, если кто-то попытается ей помешать.       Бедная Эстер влюбилась в мужчину, обрюхатившего ее. Мерзавец обещал забрать ее, озолотить, бросить свою жену, чтобы посвятить проститутке и из общему ребенку всю его жизнь.       И, разумеется, грош цена его обещаниям. И, казалось, мало Эстер было бед — ребенок рождается мертвым. Сколько боли она пережила! Сколько слез было пролито! Эстер несколько раз пыталась сброситься с крыши борделя, дабы прекратить эти душевные терзания — и Полианна, и другие девочки совершенно не понимали, что с этим делать.       А потом появилась Мерида. Маленькая кроха, которая заменила обезумевшей от горя женщине целую жизнь. Как и почему Маркл появилась у дверей «Дома Полли», девочке не рассказывали — а именно в этом и состоял ее главный вопрос.       На долгие восемь лет ее миром стала комната на верхнем этаже — под самой крышей. Мерида росла там, как сорняк между камнями, и Поллианна до сих пор была уверена, что половина клиентов перестала заходить в их публичный дом не потому, что ходила эпидемия, а из-за плохой приметы.       Мерида никогда не чувствовала себя в «Доме Полли» прям уж плохо. Бывал и свежий хлеб, и легкомысленная любовь от местных девиц, тянущих за щечки в обе стороны, и даже старая кукла с оторванной рукой, которую Адель, одна из проституток, зашила грубыми, кривыми стежками — но так, что рука держалась. Был и смех за стеной, когда она сделала первый шаг, упала, смешно раскинув руки, и женщины зааплодировали, будто она выступала на сцене. Были и веселые песни, когда кто-нибудь начинал играть на первом этаже, были и попытки помогать на кухне — неудобные, неловкие.       О девочке заботились. Девочку любили. Эстер посвятила ей всю себя и даже стала трудиться на кухне, чтобы проводить с ребенком больше времени. Вместе с копившимися светлыми воспоминаниями у Полианны Второй заканчивалось терпение и причины помогать сестре в ее глупых попытках играть в семью.       А потом Эстер умерла. Оспа.       Полианна не стала церемонится и отправила ребенка в приют — от греха подальше, и чтобы поскорей избавиться от лишнего рта. То была одна из причин в длинном списке, почему у Мериды язык никак не повернется назвать хозяйку «тетушкой».       И пока Маркл придавалась воспоминаниям, в комнате стало немного тише. Не настолько, чтобы разговоры прекратились совсем, но достаточно, чтобы несколько человек начали прислушиваться. Поллианна заметила это — то, как любопытные носы дамочек помоложе высунулись из-за навесок…       — Все вон отсюда работать! — рявкнула она в зал, — Или мне напомнить, за что вам платят?!       Недовольное ворчание прокатилось по помещению. Когда шум немного улегся, хозяйка тяжело вздохнула.       — Господи, за какие грехи мне это…       Она откинулась на спинку кресла и некоторое время рассматривала Мериду, морщась. Девушка терпеливо ждала хоть какого-то ответа, и начала немного закипать, когда наконец услышала:       — Эстер подобрала тебя много лет назад. При всем своем нежелании, я ничем не смогу тебе помочь. Ты появилась — и я не смогла отодрать твою маленькую тушку от груди Эстер. Клянусь, я была готова привязать ее к постели и смыть тебя в канализацию…       Маркл закатила глаза, поджимая от обиды губы.       — И как только вы согласились меня оставить? — вопросила в воздух девушка. Поллианна фыркнула.       — А я и не соглашалась! Ругалась три дня, и все это время ты ревела, распугивая гостей.       Ну конечно же, ребенок будет кричать, если ты кричишь рядом с ним.       — А потом?       — А потом мне все это так надоело! Я устала.       Несмотря ни на что, Мерида невольно улыбнулась. Даже сейчас было нетрудно представить эту сцену — Эстер, которая упрямо стоит на своем, и Полианна Вторая, от крика которой сотрясались стены.       — И сейчас я тоже устала, — вздыхает женщина, потирая виски, — Голубушка, давай-ка закончим на этом? Мне все равно нечем тебе помочь.       Ну да, точно. Кое-что все-таки не сходилось в истории Полианны, и Мерида не готова была мириться с тем, что ей пытаются заговорить зубы.       — И все-таки, попробуйте кое-что вспомнить. Когда вы отдавали меня в приют Вула, то сказали воспитателям, что Маркл — фамилия моих родителей. Я тогда решила, что вы ее выдумали, но теперь… это правда, не так ли? Про родителей.       Полианна дергается от неожиданности. Джекпот!       Но женщина молчит. Замерла, как каменная изваяние, чтобы тихо и опасно прожигать в светловолосой дыру. Прошло секунд деять, после чего старуха вновь натянула свое привычное выражение лица, словно захлопнула дверь перед носом у нежеланного гостя.       — Джефф.       Старик тяжело вздохнул за спиной у Мериды, и она вздрогнула. Нет, нет…       — Полли…       — Выведи ее.       — Может быть…       — Джефф, черт тебя дери!       — Ладно-ладно. Пойдем, малышка.       Мерида возмущенно открыла рот, чтобы устроить сцену — но вовремя осекла себя. Она не сможет убедить Полианну дать ей ответы. Бесполезно. Старая, твердолобая, черствая карга!       — Всего доброго, Полианна, — с трудом сдерживая злобу, процедила сквозь зубы Мерида, едва ли найдя в себе силы на то, чтобы попрощаться, а не молча хлопнуть дверью заведения. Джефф проводил ее, ни разу не коснувшись. Сопротивления не было, лишь неудобное смирение. Кто-нибудь на ее месте наверняка бы размотал Второй ее гнилой язык, но не Маркл.       Волшебница остановилась на крыльце, глубоко вдохнула влажный вечерний воздух и машинально поправила белый шарф на шее. После духоты «Дома Полли» казалось, будто кто-то распахнул окно в другом мире. По мостовой лениво катились последние лучи солнца, прохожие спешили по своим делам, а бордель за ее спиной продолжал жить собственной жизнью, нисколько не интересуясь тем, что происходило снаружи.       А ведь она хотела навестить местных еще на третьем курсе. За ответами хотела прийти! Но их не было, и быть не могло — и Мерида уверена, что ступи она через порог «Дома Полли» еще тогда, пару лет назад, то нисколечко бы не выдержала весь этот натиск со стороны хозяйки. Расплакалась бы.       Она подняла голову.       Под самой крышей виднелось маленькое заколоченное окно. Когда-то за ним стояла старая железная кровать, колченогий стул и деревянный сундук, в котором Эстер хранила все свое имущество. Мерида проводила возле этого окна часы напролет, наблюдая за улицей и придумывая истории про незнакомцев. Тогда ей казалось, что весь мир помещается между булочной на углу и газетным киоском напротив. Забавно было вспоминать это теперь, когда она знала, насколько огромным, сложным и даже волшебным может быть мир.       — Ну надо же.       Голос заставил ее обернуться; под натянутой до мочек уха вязаной шапочкой закопошились бабочки. На крыльце стояла Стелла.       Время обошлось с этой женщиной своеобразно. Шея выдавала возраст безжалостно и честно, зато лицо все еще оставалось удивительно красивым. Не миловидным и не юным, а красивым той опасной, уверенной красотой, которой обладают женщины, слишком хорошо изучившие человеческие слабости. Светлые волосы были собраны наверх, сигарета дымилась между пальцами, а улыбка выглядела одновременно насмешливой и искренней.       — Я сначала подумала, что мне мерещится, — сказала она, внимательно разглядывая Мериду, — Потом поняла, что нет. Просто дети имеют о-о-очень дурную привычку вырастать! С ума сойти, Мерида-рида-ридочка!       Не успела девушка ответить, как оказалась в объятиях. Стелла обнимала крепко, без церемоний и предупреждений. Она была одной из тех когда-то молодых проституток, что души в маленькой Мериде не чаяли; и одной из тех, кто долго горевал после смерти Эстер и еще некоторых других работниц.       — Ты чего такая высокая, а? Ешь, поди, хорошо! — насмешливо спросила женщина, отлепляя от себя девушку, но по прежнему держа ее одной рукой за плечо.       — Я выросла, — как-то неловко оправдалась Маркл, польщенная вниманием.       — Безобразие какое. Хорошие дети остаются маленькими и позволяют старым женщинам чувствовать себя молодыми. Как некрасиво с твоей стороны, милая!       Мерида нервно рассмеялась. Тихонько так, неловко.       — Тебе до старой женщины еще далеко.       — Вот за это люблю тебя.       Стелла отстранилась, убрав руку, и еще раз внимательно ее оглядела. Затянулась сигаретой и среагировала на проходящих мимо мужчин, что весело засвистели на подходе к борделю.       — Стелла! А мы как раз к тебе!       Мерида ссутулилась. Она хотела с опаской оглядеться, но не нашла в себе решимости — было что-то крайне некомфортное и постыдное в том, как непринужденно Стелла отвечает клиентам, и как побаивается таких фривольных пошляков Маркл.       — Тогда очень вам сочувствую — придется подождать! — немедленно отозвалась женщина, выглядывая из-за плеча Мериды, — Я пока занята, душеньки. Но вы заходите — я скоро буду, хорошо?       — Давай только не долго, жестокая женщина!       Когда они скрылись за углом, Стелла довольно хмыкнула.       — Хорошие ребята. Бывает, что закажут на кухне фрукты и оставляют их нетронутыми, представляешь? Не вымерли еще в Лондоне достойные изменщики своим женам.       На эту шутку у Мериды не нашлось смеха. Некоторое время они стояли молча, а потом женщина покосилась на дверь борделя и подняла бровь.       — Ну и чего вы там не поделили? Ты и старая ведьма. Слышала я крики…       — Это ты про Поллианну?       — Много старых ведьм ты знаешь в этих стенах? — съерничала Стелла, затянувшись сигаретой, — Ну конечно же я про Поллианну, душа моя…       Мерида усмехнулась.       — Она не слишком обрадовалась моему визиту.       — О, я заметила. Говорю же, слышно было — так что об этом в курсе вся улица. То же мне. реклама! Не хватало нам лишнего внимания, публичные дома и того закрывать хотят, — женщина подосанилась, расфырчалась подобно лисице, — Так в чем же дело? Как тебя сюда нелегкая занесла? Ты что же… работу ищешь?!       — Что? Нет-нет! Я еще учусь! — у Мериды брови поползли вверх от возмущения. Почему же такая мысль вообще возникает у местных?!       — Учишься? И где же? — глаза Стеллы заблестели, — Хорошая школа? Или это колледж?       — Это школа в Шотландии. Хорошая, — поджав губы, сдержанно ответила светловолосая.       — А в Лондоне что забыла?       — Мне нужно было узнать у Полианны о том, откуда я появилась. В смысле, кто меня принес.       Стелла медленно выпустила дым. Лицо ее не сильно поменялось, но Мерида прочувствовала смену того, как морщинки на лице женщины дрогнули.       — Знаешь, я ведь хорошо помню тот день. Если тебе интересно. Хотя, не знаю, что в этом может быть интересного…       — Правда? — в голосе Мериды проскользнула нотка надежды, взгляд прояснился.       — Конечно. Такие вещи не забываются. Эстер тогда едва не умерла.       Голос ее звучал уже иначе. Не печально, но устало. Мерида проглотила ком, застрявший в горле, и продолжила слушать:       — После выкидыша Эстер несколько дней находилась между жизнью и смертью. В доме тогда стояла такая тишина, ох…       Блондинка прикрыла глаза, вспоминая. Да, точно. Женщины говорили шепотом, клиенты уходили раньше обычного, а Поллианна курила одну трубку за другой. Лекарь почти не покидал комнату наверху. Стелла тогда была молодой, как и Эстер — и страдала вместе с ней.       — А потом появилась ты, — сказала она уже с легкой улыбкой, — Маленькая такая, — Стелла ткнула ее пальцем в плечо, — Такая хорошенькая, тихонькая, и плакала редко — только когда Полианна опять начинала что-то орать. Ах, ты будто знала, что вокруг люди заняты и шуметь невежливо.       Мерида улыбнулась, хотя внутри все защемило. Как странно было слышать о себе то, чего она сама помнить не могла. В груди копилось нетерпение — ну когда же, когда Стелла перейдет к самому интересному, самому важному?..       Но вдруг женщина вместо интересующих ее подробностей выдает серьезное:       — Не обижайся, дорогая, но я бы на твоем месте не копалась в прошлом. И не пыталась бы кого-то искать.       — Все сегодня решили давать мне советы? — недовольно отозвалась Маркл.       — Ох, а ты лучше послушай. Мой опыт подсказывает, что такие поиски редко заканчиваются чем-то хорошим.       Мерида опустила взгляд.              — По правде говоря, я уже вляпалась по самое не балуй. Мне просто нужны некоторые доказательства от свидетелей, если можно так сказать, чтобы развеять некоторые оставшиеся вопросы…       — Ох, вы только посмотрите на нее, — невесло хмыкнула Стелла, — маленький бравый детектив. Упрямства в тебе всегда хватало.       — М-м, спасибо? — моргнула Маркл.       — Это был не комплимент.       На этот раз Стелла улыбнулась по-настоящему. Она ненадолго замолчала, словно перебирая старые воспоминания одно за другим.       — Знаешь, одну вещь я все-таки помню.       — Какую?       — Тебя принесла женщина.       Сердце неприятно кольнуло. Стелла заметила это и сразу добавила:       — Если что, делай скидку — я не могу рассказать тебе, какого цвета у нее были глаза или сколько пуговиц было на пальто. Прошло почти восемнадцать лет, дорогая. Но я ее видела — и сейчас, глядя на тебя, я почему-то думаю, что между вами было сходство.       Мерида замерла.       — Серьезно?       — Насколько можно доверять памяти старой женщины. Думается мне, что это была родственница. Или родная мать. Во всяком случае, не случайный человек.       — Почему?       Стелла пожала плечами.       — Такие вещи трудно объяснить, — она немного подумала, — И еще бумаги были. Документы какие-то. Точно помню: Эстер ничего не оформляла. Все уже было приготовлено заранее — так что передать тебя в приют Полианна смогла без всяких проблем. Карга тебе ничего не сказала об этом?       — Нет, — растерянно отозвалась Мерида.       — Вот же фурия! Нет, лахудра! — громко возмутилась Стелла, — Никогда ни о чем другом не думала, кроме собственной шкуры. Наверняка все дело в деньгах…       — Может быть, она не хотела ворошить прошлое? — Мерида искренне попыталась оправдать молчание Полианны, но выходило слабовато, — Или дала кому-то обещание?..       — Глупости все это! — процедила женщина, с раздражением смахивая пепел с рукава старой шубы, — Будь она человеком, не стала бы так относится к единственной радости почившей сестры! Ты вытащила Эстер с того света. Вот же…       Стелла тревожно выдохнула. Мерида с удивлением и тоской смотрела на нее, проглатывая неуместные слезы. Стелле еще развлекать народ — ее ждали мужчины, обожающие ее смех, остроумие и мудрость хитрой женщины, яркость. Нельзя было во все это вмешиваться. Мерида знала, как все устроено в «Доме Полли».       После этого они некоторое время стояли молча. Вечерний ветер трепал край белого шарфа, над крышами кружили птицы, а где-то за углом кто-то играл на губной гармошке. Наконец Мерида шагнула вперед и крепко обняла Стеллу. Женщина фыркнула, но обняла ее в ответ.       — Спасибо.       — Да не за что.       — Нет, правда.       — Господи, какая воспитанная выросла! Этому в школе вас учат? Или в Приюте Вула науськали?       — А какая разница? Это что, так плохо? — усмехнулась Маркл.       — Для нашего района — просто катастрофа. Ха! Ну все, хватит благодарностей. Я начинаю чувствовать себя приличным человеком.       Они рассмеялись. Это оказалось гораздо легче, чем прощание всерьез.       Мерида ушла. Вечерний Лондон постепенно зажигал фонари, люди спешили домой, в окнах появлялся теплый свет, а Маркл шагала почти машинально, снова и снова перебирая в памяти каждое слово Стеллы. Самое главное — если женщиной была ее мать, то почему она оставила дочь именно здесь? В борделе. Среди людей, которых общество привыкло относить к людям второго сорта или не замечать. Был ли в этом какой-то смысл?       К тому моменту, когда впереди показалась знакомая вывеска Дырявого котла, вопросов стало только больше. Впрочем, сегодняшний день преподнес ей хоть какую-то новую пищу для размышлений.       Внутри трактира было шумно и тепло. Несколько волшебников спорили у стойки о квиддиче, кто-то смеялся в дальнем углу, а старый волшебник возле камина дремал над стаканом с недопитым огневиски. Мерида купила горсть летучего пороха, подошла к каминной решетке, затем бросила порох в огонь и отчетливо произнесла:       — Хогвартс.       Пламя вспыхнуло изумрудным вихрем. Мир завертелся вокруг нее привычной калейдоскопической каруселью каминов, труб и мелькающих очагов, а через несколько секунд Мерида, слегка пошатываясь, выбралась из камина уже в кабинете директора. На ковер посыпалась сажа, и девушка торопливо отряхнула рукава мантии, надеясь, что выглядит менее растрепанной, чем чувствует себя на самом деле.       Директор оказался на месте. Он сидел за письменным столом, освещенным мягким светом лампы, и, судя по раскрытой книге, занимался чем-то вполне мирным до ее появления. Подняв голову, Армандо Диппет сразу отложил чтение и с добротой взглянул на студентку.       — Мисс Маркл, — произнес он участливо, — Надеюсь, поездка прошла удачно. Вам удалось повидаться с друзьями из Лондона?       На мгновение Мерида замерла. Ложь, придуманная утром в качестве прикрытия для официального прошения воспользоваться каминной сетью и покинуть стены замка, прозвучала теперь удивительно нелепо. Никаких друзей она, разумеется, не навещала.       — Да, сэр, — ответила она после небольшой паузы, — Удалось.       Это была не совсем правда. Но и не совсем ложь. В конце концов, Стелла действительно была частью ее прошлого, а значит, в каком-то смысле — другом.       Директор удовлетворенно кивнул и вновь открыл книгу, очевидно решив не допрашивать ее дальше.       — Очень хорошо. Тогда желаю вам приятного вечера, мисс Маркл. Поторопитесь, обед в самом разгаре.

      Мерида последовала совету директора и откланялась. Большой зал был тих и уютен. Девушка прошла внутрь, оттягивая воротник рубашки, настолько в его стенах оказалось тепло — и это при том, что она успела подняться в спальню, оставить верхнюю одежду и немного привести мысли в порядок, но получалось откровенно плохо. Слова Стеллы все еще крутились в голове, не давая сосредоточиться ни на чем другом. Ей не терпелось рассказать хоть кому-нибудь о том, что удалось узнать.       Пуффендуйка сразу заметила Тома.       Тот сидел почти в конце общего стола возле высокого окна. Перед ним стояла чашка чая и раскрытая книга, хотя Мерида была готова поспорить, что последние несколько минут он не прочитал ни строчки. Слишком уж задумчивым выглядело его лицо.       На этот раз девушка даже не колебалась. Она направилась прямо к нему, обогнула несколько пустующих стульев и опустилась на соседнее место.       — Привет.       Том поднял голову.       — Судя по выражению лица, поездка оказалась небесполезной.       — Более чем.       Мерида уже открыла рот, собираясь начать рассказ, но в этот момент кто-то со стуком поставил чашку напротив них.       — Какое удивительное совпадение!       Бастиан Лестрейндж уселся на скамью рядом с Меридой, оказавшись в непозволительной близости. Его хитрые светло-серые глаза выбили из пуффендуйки весь ее решительный настрой. Как же хорошо умел отпрыск Лестрейнджей занимать собой все пространство, в котором оказывался!       — Все места заняты? — сухо поинтересовался Том, игнорируя опешивший вид Маркл.       — Разумеется — нет. Ты что же, Том? Забыл? Каникулы в самом разгаре, — Бастиан насмешливо обвел рукой зал и состроил удивленное лицо.       — Тогда почему ты сидишь здесь?       — Потому что здесь интереснее. Что за глупые вопросы ты задаешь? Не выспался? Хотя, нет же, утром все было в порядке…       Лестрейндж невозмутимо налил себе в кружку тыквенного сока из стоящего в центре стола кувшина и с любопытством посмотрел на Мериду.       — Знаешь, Маркл, меня внезапно посетила тревожная мысль. Мы с тобой катастрофически мало проводим время в одной компании.       Мерида моргнула.       — Что?       — Вот именно — что? Как можно было такое допустить? Как джентльмен, возьму всю ответственность и вину на себя.       — Бастиан… — хотел было начать Том почти что страдальчески, но скорее все же раздраженно, как это обычно бывает, но слизеринец его не послушал и продолжил свой драматичный монолог.       — Нет, правда. Вы так близки с Томом, а ведь он — мой лучший друг. А я?       — А ты? — глуповато переспросила Мерида, покосившись на Тома. Тот отложил книгу и повел плечами — подсказки от него не дождешься, молодой человек и сам не понимал, что происходит.       — Я остаюсь в стороне от происходящего и вынужден строить догадки. Совершенно нечестно.       — Тяжелая судьба, — сухо отзывается Том, беря в руку стакан с соком.       — Ужасная.       Мерида невольно рассмеялась. Том, напротив, выглядел все менее довольным, а Лестрейндж драматично вздохнул.       — Я начинаю чувствовать себя третьим лишним. Это мои первые Рождественские выходные в замке, ну право дело, ужасно скучно! И ты, Мериды, отнимаешь все внимание Реддла. А ты ведь знаешь, как тяжело его удержать? Я говорю о внимании. Так что, быть может, сходим после обеда в Хогсмид — все трое? Воспользуемся чудесными привилегиями старост сии прекрасной школы, пройдемся до «Трех метел», пообщаемся.       Мерида с легким недоверием посмотрела сначала на одного, потом на другого. Реддл молчал, и выражение его лица не предвещало ничего хорошего — ни для Бастиана, ни для нее, ни для идеи в целом. Маркл тоже прекрасно понимала, что предложение появилось не просто так, и тем более — не по доброте душевной, но все же…       Лестрейндж всегда оставался на периферии — этаким сторонним наблюдателем, который смотрел, слушал, запоминал, но редко вмешивался. В его взгляде, в его ленивой, чуть насмешливой улыбке было что-то хищное, почти пугающее. Мерида не то чтобы доверяла ему. Доверие предполагало хотя бы каплю открытости, а Бастиан был закрыт — не так, как Том, чья закрытость была броней, а скорее как человек, который смотрит на тебя через замочную скважину и никогда не открывает дверь. Она знала, что он хитер. Но с Томом ей нечего бояться, правда?       И вообще. Быть может, Бастиан не так плох, как кажется? Мерида поймала себя на этой мысли и не смогла ее отогнать. Предубеждения — это плохо.       Она никогда не пыталась узнать его получше, всегда держалась на расстоянии, скользя взглядом по слизеринскому столу, где он сидел рядом с Томом, и думая: «Его друг», но не человек или целая история. Пару раз она его пугалась — особенно в тот день, когда Лестрейндж застал Мериду в компании Иридессы во внутреннем дворике Хогвартса и нес какой-то несусветный, загадочный бред. Может быть, сейчас — случайно, нелепо, под давлением обстоятельств — у нее появился шанс это исправить. Как… мило и наивно.       — Хорошо, — сказала Маркл, помедлив, и кивнула.       Бастиан широко улыбнулся, совершенно не удивившись ответу. А стоило бы.       — О, чудненько! Тогда, приятного аппетита, друзья.       — Тогда поговорим позже, Том. Хорошо? — сказала Мерида, поворачиваясь к Тому, и приступила к обеду. Кусок в горло не лез, но желудок начинал выть. А когда девушка ушла, растворившись за дверями Большого зала, некоторое время за столом царило молчание.       Том закрыл книгу.       — Что ты задумал?       — Ничего.       — Бастиан.       — Соверше-е-енно ничего, — пропел Лестрейндж.       — Я знаю тебя семь лет.       — Тогда должен понимать, насколько мне скучно.       Том устало вздохнул. Лестрейндж невинно развел руками.       — Что? Вы последние недели ведете себя так загадочно, будто скрываете государственный переворот. Любой на моем месте заинтересовался бы.       — Ты заинтересовался бы в любом случае. И знаешь, что я бы обо всем рассказал, но всему свое время.       — Тоже верно, — он ухмыльнулся, — Но кроме того, Том, я ревную к твоей подружке. Надеюсь, я не разрушил ваши мечты о романтическом свидании? Сегодняшний вечер ты наверняка хотел провести не со своим лучшим другом.       Том едва не подавился соком. Иногда ему казалось, что Лестрейндж существует исключительно для того, чтобы испытывать терпение окружающих.

***

      Дорога до Хогсмида заняла больше времени, чем обычно. Зимний воздух был сухим и колючим, снег под ногами скрипел. Бастиан что-то рассказывал о том, как в прошлом году чуть не упал с метлы во время матча, и Том, к удивлению Мериды, не перебивал и не насмехался, а только иногда вставлял короткие, сухие замечания, которые заставляли Лестрейнджа смеяться — негромко, почти беззвучно, но искренне. Это была первая интересная деталь, которую Маркл отметила для себя касаемо Бастиана.       Они свернули на главную улицу, когда солнце уже начало опускаться, и тени от домов стали длиннее. «Три метлы» встретили их теплом, запахом хмеля и дров, и Мерида вдруг осознала, как сильно она замерзла — пальцы онемели, а нос, кажется, покраснел и теперь светился, как маяк. Отчего-то в Лондоне было гораздо теплее.       Бастиан оглядел зал, заметил свободный столик в углу, у окна, и направился к нему, не дожидаясь согласия остальных. Том пошел следом, и Мерида замыкала шествие, чувствуя себя несколько неуютно. Встревать в их разговоры пока не хотелось.       Они сели. Мерида — у окна, Том — напротив, Бастиан — рядом с Томом, напротив девушки. Такая рассадка выглядела почти символичной: двое слизеринцев против одной маленькой глупой пуффендуйки. Мерида отогнала эту мысль и взяла меню, которое принесла им пухленькая ведьма с черными кудряшками. Бастиан заказал сливочное пиво для всех, не спросив, и Мерида не стала возражать — в конце концов, он угощал. Когда кружки появились на столе, она обхватила свою ладонями, чувствуя, как тепло проникает в замерзшие пальцы.       Внутри, но сейчас эта тяжесть казалась чуть легче, а будущее — чуть менее пугающим; сам того не понимая, Бастиан сумел хотя бы немного, но отвлечь девушку.       — Том хочет стать преподавателем, — сказал Бастиан, отставляя кружку, — Представляешь, Маркл? Он будет учить детей защищаться от темных искусств. Или, может, сам станет их темным искусством, тут уж как повезет. Скажи, ему подходит?       — Не преувеличивай, — припечатывает Том, но Мерида вдруг с энтузиазмом поддерживает беседу.       — Представляю себе класс, где все сидят с идеально ровными спинами и боятся дышать. Ты был бы просто прекрасным учителем, Том, — она чуть улыбнулась, вкладывая в это «прекрасным» столько иронии, сколько могла, — Особенно в боевой магии. Ты так хорошо умеешь объяснять. Доступным языком.       — Сочту за комплимент.       — Думай, как считаешь нужным.       — Языком? Я правильно все понял? — вклинивается Лестрейндж, ехидно смеясь в кружку. Кажется, у него было просто прекрасное настроение — юноша развалился на стуле, как на троне, ослабил галстук и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, чтобы дышалось лучше. А теперь — еще и шкодливые искры в глазах, запрыгавших с цокнувшего Реддла на засмущавшуюся Мериду.       — Ты совершенно неправильно все понял! — воскликнула пуффендуйка, заерзав на месте. И Бастиан спустил бы ей это с рук, если бы не украдкой брошенный взгляд зеленых глаз по направлению к губам Тома. Одномоментно, но Лестрейндж правильно рассчитал траекторию, а потому громко рассмеялся.       — Я передумал! Реддл, ты просто отвратительный учитель!       Бастиан переводил взгляд с одного на другую и, кажется, получал от этого не меньшее удовольствие, чем от сливочного пива. Рука Тома тем временем аккуратно вырисовывала под столом проклятия — пока так, безобидно, пальцем в воздухе.       — А ты сам — что, Бастиан? — спросила зардевшаяся Мерида, чтобы перевести внимание, — Куда после школы?       — В Министерство, — лениво протянул Бастиан, — Отец говорит, что мне нужно начинать приносить пользу семье. Я говорю, что мне нужно начинать приносить пользу своему кошельку. Думаю, мы придем к консенсусу.       — То есть ты будешь важно сидеть в кабинете и ничего не делать?       — Я буду думать, что делать, — поправил он, игриво подняв палец вверх, — Это сложнее, чем кажется, моя дорогая. Думающих — вообще мало! Кто-то ведь должен этим заниматься — кто умеет. А ты какие планы строишь? Ах, шестой курс, беспечная и счастливая молодость…       Том хмыкнул, но промолчал. Мерида задумалась. О себе. О том, что после Хогвартса ее ждет — пустота, неизвестность, магический мир, в котором она до сих пор чувствовала себя гостьей, но который безумно любила с самого детства.       — А я вот пока не знаю, — призналась она, — Может быть, в прорицания подамся? Без понятия, правда, что с этим талантом делать. Но точно не хочу возвращаться в Лондон.       Она сказала это не думая, просто выдохнула, и только потом поняла, как это прозвучало. Бастиан поднял бровь.       — Это интересно. Даже те, кто жил среди магглов, не хотят обратно в немагический мир. Впрочем, оно и понятно, они ведь ненавидят волшебников — вернее сказать, все, чего не могут объяснить своим скудоумием. Боятся. Жгли на кострах, когда могли. И до сих пор жгли бы, если б умели.       Мерида поежилась. Не от холода — от того, как легко он это произносил. Будто речь шла о погоде — а именно так и звучали слова любого, кто уважал Грин-де-Вальда и его идеи.       — Это слишком категоричное мнение, — сказала она тихо, по правде говоря боясь возразить Лестрейнджу во весь голос.              — Но правдивое, — закончил за нее Бастиан, — Мир магии гораздо более совершенен, это очевидно…       — Бастиан, — предостерегающе произнес Том.       — Что? Я просто рассуждаю. Это все Маркл начала.       Мерида почувствовала, как внутри поднимается что-то неприятное, липкое. Не страх — скорее неловкость. Она не хотела этого разговора. Не здесь, не сейчас, не с ним. А чего она ожидала от этой увеселительной прогулки? Разумеется, она и Бастиан будут совершенно разными.       — Я, наверное, пойду возьму еще пива, — сказала она, поднимаясь.       Но Бастиан мягко остановил ее, положив ладонь на руку, которую девушка незамедлительно выдернула и прижала к груди. Юноша обворожительно усмехнулся.       — Сиди. Я принесу.       Он ушел, и Мерида осталась с Томом.       — Ты в порядке? — спросил Том, не глядя на нее. Мерида не почувствовала какой бы то ни было участливости, но вопрос был действительно своевременен.       — Да, — ответила она. — Просто… не ожидала услышать браваду Грин-де-Вальда.       — Бастиан не поддерживает Грин-де-Вальда. И я тоже, — подчеркивает Том со знанием дела, стараясь вложить в свои слова достаточно веса, чтобы донести до девушки столь неочевидную, казалось бы, суть. И пуффендуйка, по правде говоря, действительно удивляется.       — Разве?       — Совершенно точно. Некоторые его идеи кажутся нам абсурдными.       — Только некоторые?       — Да, — спокойно отстаивает свою позицию юноша, делая глоток, — У нас есть свои мысли на этот счет. Но ты, очевидно, не тот человек, которому было бы это интересно. И к слову об этом, я поражен, что ты вообще согласилась на эту…авантюру. Я бы сказал, что твоя готовность потакать капризам Лестрейнджа — разумный выбор, но если бы ты знала его лучше, и сведовала, что Бастиан не оставил бы нас в покое, пока не добился своего. Но в данном случае это решение — верх абсурда. Так что очень странно, что ты здесь.       Действительно — почему она здесь?       Потому что Маркл хотела. Точка. Не было в этом решении ни долга перед Томом, ни страха обидеть Бастиана, ни привычки уступать чужим желаниям. Просто так сложилось — организм сказал «да», и Мерида не стала спорить. Она вообще устала спорить с собой. Каждый шаг последних месяцев: кто ее пригласил, кто попросил, кому она была должна — все это висело на плечах, как промокшая мантия. А тут вдруг стало легко. Бастиан предложил прогулку — и Мерида поняла, что не ищет причин отказаться.       — Захотелось, — ответила Мерида, чтобы позлить Реддла маленького веселья ради. Том бы ответил ей что-то, но Бастиан вернулся с новыми кружками, и юноша не стал устраивать сцен. Тот поставил сливочное пиво на стол, уселся на свое место и довольно выдохнул.       — Налетаем, господа.       Мерида сделала глоток. Вкус был другим — глубже, теплее, с какой-то странной, едва уловимой горчинкой, которая расходилась по языку и оседала где-то в груди.       — Это же… — с подозрением покосилась Маркл на слизеринца.       — Версия для взрослых, — Бастиан подмигнул, — Не волнуйся, крепче, чем огневиски, не будет.       Том покачал головой, но свой бокал не отодвинул — выпив, он хотя бы проще будет относится к идиотским комметариям Лестрейнджа. Мерида сделала еще глоток, потом еще. Разговор потек сам собой — о квиддиче, о профессоре Слизнорте, который в этом году окончательно потерял чувство меры, о том, как Бастиан чуть не поджег бороду Флитвику на первом курсе. Мерида сначала слушала, потом начала вставлять короткие замечания, потом уже смеялась над шутками Лестрейнджа — сначала сдержанно, потом все громче, вскоре заметив, как перестала чувствовать себя чужой за этим столом.       К четвертой кружке она перестала чувствовать и холод тоже; как и напряжения, которое последние дни сжимало плечи стальной пружиной. Бастиан даже рассказал о своем далеком предке, который пытался приручить гиппогрифа самым нелепым образом из всех — танцуя ему неприличный танец — и с той скоропостижной смерти род Лестрейнджей навсегда отказался от работы с магическими тварями, и Мерида смеялась так, что на глаза наворачивались слезы — хотя обычно над такими вещами она не смеется. Том молчал, откинувшись на спинку стула, и в уголках его губ иногда мелькала слабая улыбка.       Неплохо, очень неплохо. А ведь этот вечер мог оказаться гораздо хуже, чем он предполагал.       Когда Бастиан поднялся, чтобы повторить заказ, Мерида вдруг поймала его за рукав.       — Мне чай, — сказала она, — Пожалуйста. А то я сейчас начну петь.       — А ты умеешь петь? — приподнял бровь Лестрейндж.       — Нет, — заметил Реддл, поморщившись — вспомнились те немногие вечера в Выручай-комнате, где Маркл переходила все границы дозволенного.       — Это совершенно неважно, — проигнорировав Тома, ответила Мерида и отправилась к стойке сама. Бастиан пожал плечами, оставшись на месте — ему было о чем переговорить с другом.       В таверне стало заметно людно. Кто-то громко спорил о политике, кто-то смеялся, где-то звенела посуда. Мерида уже лавировала между столами обратно к своей замечательной компании, сжимая в руках заказанную чашку с мятным чаем, и почти дошла до своего места, когда кто-то — в темной мантии, с низко надвинутым капюшоном — толкнул ее плечом. Чай плеснулся через край, обжег пальцы, Мерида охнула и подняла голову, чтобы возмутиться.       — Осторожнее! — вырвалось у нее.       Но незнакомец даже не остановился. Он прошел к выходу быстрым, скользящим шагом, и дверь за ним захлопнулась, прежде чем Мерида успела разглядеть хоть что-то — ни лица, ни возраста, ни хотя бы цвета обуви. Только мелькнула тень, и все.       — Все в порядке? — спросил Том, когда она опустилась на стул.       — Да, — Мерида отряхнула руку салфеткой, — Какой-то невежливый тип. Чуть не облил меня.       — Ты здесь не впервые ведь? Должна знать, что в «Трех метлах» полно невежливых типов, — философски заметил Бастиан, — После пятой кружки я и сам не прочь побуянить. Ах, жаль, фамилия не позволяет. Где мои манеры? Мне стоило оправдать имя и самому предложить даме чай. Надеюсь, ты простишь мне эту оплошность, Мерида.       Маркл улыбнулась и сделала глоток — мятный, обжигающе-сладкий, такой правильный после всего этого дешевого сладкого пива. И вдруг мир перестал быть ровным.       Сначала она подумала — голова закружилась от усталости. Или от алкоголя. Или от того, что она слишком резко встала, в конце концов, но не просто ведь так. И все же мир продолжил плыть; головокружение становилось все сильнее, захватывая не только голову, но и грудную клетку, и живот, и пальцы ног, которые вдруг стали ватными и чужими.       — Мерида? — несколько обеспокоенный голос Тома донесся откуда-то издалека.       Она хотела ответить, но не смогла. Потому что перед глазами взорвалась белая вспышка, и мир исчез.       Картинка обрушилась ударом под дых. Туман. Он клубился где-то внизу, у самого пола, и из него, как из болота, поднималось нечто. Мерида не видела его целиком — только глаза. Два алых огня, горящих в темноте, немигающих, тяжелых, древних. В них — голод и терпение. Шепот ударил по ушам — не слова, не звуки, а что-то среднее между шипением и стоном, язык, которого она не знала, но который, казалось, царапал кости изнутри.       Потом — крик. Чей-то, не ее. Мерида попыталась обернуться, но не могла пошевелиться — ноги приросли к полу, руки одеревенели, и только глаза еще слушались, скользя по серой, бесконечной плоскости. Она стояла на кладбище, где не было ни крестов, ни памятников, только ровные ряды могильных плит, уходящие в туман. Гроб был открыт. Мерида подошла ближе, заглянула внутрь и увидела змеиную кожу. Старую, сухую, сброшенную, не одну — десятки шкур, лежавших слоями друг на друге и воняющих плесенью. Мерида хотела отступить, но чьи-то руки толкнули ее в спину, и она полетела вниз, в эту яму.       Падение не кончалось. Мерида падала сквозь тьму, сквозь холод, сквозь собственный крик, который не мог вырваться наружу, и вдруг — стена. Она прижалась к ней спиной, щупала руками, искала выход, но вокруг была только скользкая поверхность, сужавшаяся, сжимавшая ее, как кулак сжимает песок. Она в яйце. И знала только, что нужно выбраться, что дышать нечем, что темнота давит на грудь, а стены становятся все ближе. Она ударила. Раз. Другой. Третий. Скорлупа треснула, и в трещину хлынул свет и голос Тома — резкий, требовательный, уже не издалека, а прямо над ухом.       — Мерида!       Она открыла глаза.       Когда видение схлынуло, Мерида не сразу поняла, что падение прекратилось. Руки, ее поймавшие, оказались жесткими, до странного неуклюжими, с пальцами, впившимися в плечи так, что кости заныли. Эти руки никогда никого так не удерживали, а потому не знали — как это делается.       Голова запрокинулась, шея затекла, и только потом девушка ощутила ладонь на затылке — там, где волосы были влажными от пота. Том Реддл сжимал ее так, будто боялся, что она растворится, если он ослабит хватку. Неловко, слишком сильно, отчасти — даже грубо. Тот, кто всегда все контролировал, сейчас не контролировал ничего.       Ей было больно. Но благодаря этим рукам она перестала падать.       — Ты как? — хрипло и сосредоточенно спросил Реддл.              Она хотела ответить, но язык не слушался. Потолок «Трех метел» плыл, но уже не так сильно, как раньше. Вокруг столпилось около двух-трех обеспокоенных гостей, а у окон и выхода — почти вся оставшаяся, взбудораженная чем-то, часть клиентов. Том сидел на корточках, ее голова лежала у него на согнутой руке, и он смотрел на Маркл так, будто действительно боялся потерять. Том Реддл никогда не смотрел так. Ни на кого.       — Я видела чудовище…       Губы ее дрогнули. К собственному удивлению, в Мериде зародился необъяснимый порыв во что бы то ни стало, рассказать об увиденном вслух.       — Огромное и страшное. И сброшенные змеиные шкуры в гробу…и слышала странный язык, будто кто-то шипел…       Что-то блеснуло в глазах Реддла.       — Это было предсказание. Я не знаю, о чем именно, — из последних сил промямлила Мерида, прежде чем позволить себе прикрыть глаза и немного передохнуть.       Лестрейндж выскользнул из толпы и приблизился к Тому и Мериде. Выглядел он озадаченно — и почему-то смотрел на Реддла очень, очень внимательно. Кадык дернулся, будто слизеринец хотел что-то сказать, но промолчал. Обычно Бастиан всегда находил слова — насмешливые, ленивые, колкие, любые, лишь бы не молчать. Сейчас его лицо было бледным, губы сжаты. Что-то…изменилось. Том заметил бы это, если бы его внимание не было полностью обращено на бедовую пуффендуйку.       — Идти сможешь?       — Думаю, да.       Они вышли на холод. Мерида чувствовала себя тряпичной куклой, которую сшили на скорую руку — нитки торчат, наполнитель вываливается, одна рука короче другой. Том поддерживал ее с одной стороны, крепко, почти намертво — так держат то, что боятся уронить — но с лицом полного, холодного безразличия; никакой нежности, никакого беспокойства или сердечной участливости, будто он вел ее на эшафот, а не в безопасность замка. Бастиан вел ее с другой стороны, нетерпеливо, то и дело поддергивая за локоть, будто торопил их всех.       — Что там случилось? — спросила Мерида, запыхавшись, когда они обошли толпу на углу таверны. Они шли слишком быстро.       — Какой-то человек на фестрале, — бросил Бастиан, не глядя на нее, — Улетел в лес, когда его заметили. Соседнюю лавку чуть не разнес.       — На фестрале? — медленно, шокировано повторила Мерида. По затылку пробежались мурашки.       Совпадение?       — Местные уже вызвали авроров, но кто ж его теперь догонит? — продолжил юноша между тем.       — Том, — позвала старосту Маркл, — Помнишь? Тайный проход в кухнях. Там тоже был человек на фестрале.       Она была так шокирована, что всячески забыла про Лестрейнджа рядом. Когда все-таки спохватилась, то посмотрела на него, но не встретила никакого удивления или, быть может, настороженности — только поджатые губы и сосредоточенный взгляд, упавший на Реддла. Все стало предельно ясно — Бастиан знал об их ночных похождениях после дежурств.       Впрочем, это никогда не было строгим секретом.       В замке их никто не встретил, и по счастливейшему стечению обстоятельств троица даже ни на кого не наткнулась — а ведь могли, как это обычно бывает, на зло всем богам! Но они спешили. И спешили в конкретное место — в башню к Скорогляду. У Мериды гудели ноги, голова кружилась, но никто не собирался давать ей и секунды на передышку — что-то настолько насторожило в произошедшем двух юношей, что нельзя было терять ни секунды.       Когда они поднялись на нужный этаж, Реддл отпустил пуффендуйку, и когда девушка скрылась за дверью кабинета прорицаний, повернулся к Бастиану.       — Иди с ней. Я должен кое-что проверить. Ее видение может касаться третьего этажа.       Бастиан выглядел не как «Бастиан». Было в его лице что-то, определенно отличающееся от обычного «Бастиана», который «Лестрейндж», и которого Том Реддл знал почти половину своей жизни. Лицо было не его, эмоция — тоже, из той категории, которые на лице слизеринца никогда не появлялись, от слова совсем. Это было похоже на резкое пробуждение — Бастиан очнулся ото сна, да только в чужом теле, мире или времени. Собранно, но чувствуя недоверие. И не мудрено, что Тома это насторожило.       Но времени было мало.       — Хорошо, — сказал Бастиан.       Том уже развернулся, чтобы уйти, когда Бастиан добавил:       — Ты знаешь, что я думаю об этом. Все это до добра не доведет, дружище.       Том не обернулся. Только бросил через плечо:       — Проследи за Маркл.       И ушел.       Торопись, Реддл, торопись…       Пока они шли до замка, Мерида постаралась в красках рассказать о своем видении. И предположения, что посещали его ум, совершенно не радовали Тома. Будь он трижды отправлен на пересдачу ЖАБА по прорицаниям, если он окажется не прав, и цель предсказания — не василиск.       Парселтанг. Чудовище, выходящее из тумана. Мертвые змеи…       Смерть. Что-то предвещает смерть. Чью? Василиска? Кого-то из учеников — из-за его рук? Или все разом?       Том должен знать. Он должен предотвратить…       Поэтому он бежал. Не в полную силу — нельзя было привлекать внимание, но шаг у него был такой, что факелы в коридорах подрагивали от сквозняка. Мысли двигались быстрее ног, и это было скверно, потому что когда мысли начинали обгонять тело, они неизбежно начинали заходить в такие места, куда Том предпочитал не пускать никого — включая себя.       Когда Реддл спустился на третий этаж, то замедлился у поворота, прислушался. Ничего. Только гул за окнами да скрип рассохшейся рамы где-то за углом. Он прошел до конца коридора, толкнул дверь женского туалета — и шагнул внутрь прежде, чем успел додумать, стоит ли. Оказавшись внутри, прислушался ровно на секунду, и тут же взмахнул палочкой, не глядя: замок на двери щелкнул, запирающие чары легли на петли и ручку одним коротким, привычным заклинанием. Потом добавил второй слой — тихий, почти невидимый, из тех, что он нашел в Запретной секции еще на четвертом курсе и с тех пор использовал, когда нужно было быть уверенным, что дверь не откроется даже случайно.       Слизеринец выпрямился и почувствовал, как что-то в нем немного отпускает — совсем немного, на один вздох. Туалет был пуст. Хорошо. Это было хорошо.       Он подошел к раковинам. Коснулся метала, воззвал на парселтанге. Плиты разошлись с тем глухим, каменным стоном, который Том уже успел выучить так же хорошо, как выучивают скрип собственной кровати — привычно, почти нежно, с пониманием каждой интонации.       Василиск шевельнулся во тьме где-то там, внизу, и звон в ушах Тома стал медленно отступать.       Но шпингалет скрипнул — и Том не успел ни обернуться, ни сказать ничего. Потому что спешка порождает ошибки. А Реддл — поспешил, и не проверил кабинки.       Миртл Уоррен вышла с таким видом, будто собиралась сказать что-то громкое и обидное — рот уже открыт, очки съехали на нос, жидкие волосы прилипли к щеке. Она шагнула вперед, увидела его — и, конечно, сразу же возмутилась, потому что Миртл Уоррен возмущалась всегда и по любому поводу, это было единственное, что она умела делать по-настоящему хорошо.       Бедная девочка думала, что это Оливия Хорнби, от которой она пряталась последние полчаса в этом самом туалете. А потому — затаила дыхание, не отсвечивалась, и в конце концов, просто…       — Это женский туалет! — начала она, — Ты вообще…       И закончила.       Посмотрела мимо него. В то, что поднималось из темноты.       Том увидел, как изменилось ее лицо — за долю секунды, за то крошечное мгновение, которое всегда есть между «еще не понял» и «уже поздно»; и почувствовал, как за эту же миллисекунду ухнуло его сердце. Страх в ее глазах был огромен — и глупая когтевранка даже не успела закричать, потому что из темноты за его спиной уже возникло два золотых огня, огромных и неподвижных.       Миртл упала.       Наверняка со звуком, только Том этого не услышал. Он перестал что-либо слышать вообще.       Реддл стоял. И боялся.       Что произошло?       Что это?       Том не слышит даже собственных мыслей.       Все внутри него разом выключилось, оставив за собой только звон.       Миртл Уоррен на кафельном полу, маленькая, нелепая, со съехавшей юбкой и треснувшими очками. Миртл Уоррен, которую Оливия Хорнби доводила за ужином все эти дни каникул. Миртл Уоррен, которая плакала так часто, что ее завывания были известны всему замку. Миртл Уоррен, которой он никогда не говорил ни слова — ни доброго, ни злого, потому что она просто была где-то на периферии, была одним из тех людей, которых не замечаешь, пока не случается что-то вроде такого.       Такого — это какого? — подумал Том.       Мертвого. Ужасающего. Того, что за гранью — и того, к чему Реддл никак не был готов.       За его спиной дышал василиск.       Том опустился на колени, всем своим естеством выворачиваясь наизнанку. Он оказался рядом с телом совсем близко, и увидел, что глаза у Миртл открыты. Широко открыты, смотрят в потолок — пустые, остановившиеся, уже не ее. Уже ничьи.       Зрачок дрогнул.       — А-а!       Или нет.       Что это был за крик? Миртл жива? Или кто-то вошел в уборную? Том обернулся, увидел тень василиска, укрывшею их с Миртл — убедился, что замок на двери был не тронут. Реддл и не понял сразу, что крик был его — юноша вскрикнул, когда ему показалось, будто Миртл Уоррен перевела на него уже-не-свой мертвый взгляд. Вскрикнул, и тут же затих, пытаясь справится со спазмами в желудке.       Том не притронулся к ней. Просто смотрел, и где-то глубоко, в самой утробе собственного сердца понимал, что это он. Что это его рук дело.       Он убил Миртл Уоррен.       Его сейчас стошнит.       Огромная голова василиска выплыла из темноты над его плечом — медленно и неотвратимо. Пасть слегка приоткрылась…       — Нет, — сказал Том на парселтанге.       Василиск замер.       — Не трогай ее.       Пауза. Том чувствовал себя настолько никак, что был бы не сильно против, если бы чудовище за такую дерзость сломало бы Реддлу хребет — челюстью-капканом.       — ОНА МЕРТВА, — прошипел василиск, и в голосе его не было ничего, кроме констатации факта, плоской и безоговорочной, как надгробная плита, — ОНА БОЛЬШЕ НЕ НУЖНА.       — Я сказал — не трогай.       Снова пауза. Василиск отступил на дюйм.       А Том все еще смотрел на девушка, ни разу не моргнув с тех пор, как ее дыхание прервалось.       Миртл Уоррен. Она не заслуживала этого. И Том…       не хотел этого. Боже, он не хотел ее убивать.       Мысль была простой и совершенно бесполезной, и Том ненавидел себя за нее — потому что на была до ужаса правдивой, а правда сейчас ничего не стоила. Грош цена его сожалениям. Заслуживала, не заслуживала — она была мертва, и от того, что он думал о справедливости мироустройства, стоя над ней на коленях, не менялось ровным счетом ничего.       Опять Том Реддл ни на что неспособен. Только уничтожать, только ранить, только забирать…       В груди наконец-то появилось хоть что-то — надрывный хрип. Он облепляет глотку, скользит по языку и сквозь онемевшие губы свистит, подобно скулежу побитой собаки. Ему нужно коснуться ее шеи — проверить пульс, но…       …зачем?       — ГНИЛАЯ, ГРЯЗС-СНАЯ КРОВЬ ПРОЛИТА, НАС-СЛЕДНИК, — произнес василиск за его спиной, но Том слышал его голос абсолютно везде, — ТЫ ДЕЙС-С-СТВИТЕЛЬНО ИЗБРАННЫЙ. ЭТО БЫЛО ПРЕДН-НАЧЕРТАНО…       «Не мне это было предначертано» — ответил бы Том, если бы мог.       «Это была ошибка» — попытался бы оправдаться юноша, почувствовав себя прямо сейчас ничтожно маленьким и беспомощным.       «Это конец»       Том молчал. В груди у него что-то происходило — что-то неприятное и неопрятное, не похожее ни на одно чувство, которое он умел называть.

      — Ты ее заразил, чума ходячая! Да точно ты! Из-за тебя такая хорошая девочка помереть может! Ее бы точно забрала какая-нибудь добрая семья, если бы ты рядом не ошивался, как погань!

Кролик Билли Стаббса был убит Томом. Том, бывало, убивал животных и насекомых, чтобы узнать, а что там — внутри? На его счету была болеющая белка, несколько голубей, ящерицы, лягушки…

      Ты ее убил, староста Реддл! Да точно ты! Из-за тебя такая хорошая девочка померла! Она бы точно выпустилась, кое-как сдав экзамены, а может и на «отлично», а потом жила себе свою неинтересную жизнь, если бы ты не искушал судьбу, выпустив Чудовище Салазара Слизерина!

      Миртл Уоррен была убита Томом. Но Том раньше не убивал людей.

      Как странно — осознавать, что ты уже переступил черту. И даже не в эту минуту, а гораздо-гораздо раньше — когда он впервые узнал о своем наследии, когда увидел Морфина Мракса, когда дал сам себе обещание, и когда решил, что одна цель важнее всего, что стоит у нее на пути. Просто сегодня Том увидел, как выглядит то, что лежит по ту сторону. Увидел в полный рост, без метафор.       В глаза пробралась пелена. Слезы, кажется. Он сожалеет, сожалеет, сожалеет…              Но «Наследник» не должен показывать, насколько ему сейчас тяжело. Что-то в нем сделало усилие — какая-то часть, которая еще не была окончательно вылеплена во что-то холодное и сокрушительное. Фатальное и ужасное. Да, Том Реддл — ужасный человек, он это прочувствовал всем своим естеством, и едва ли не выплюнул под морду василиска.       А василиск способен выплюнуть его перемолотые кости, если почувствует слабость.       И, разумеется, это даже не первостепенная проблема.       — Есть ли среди знаний Салазара что-то, что скроет следы? — спросил он, чувствуя, как дрожит челюсть, как сводит мышцы лица и одно лишнее слово ознаменует полный провал.       Василиск помолчал.       — НАС-СЛЕДНИК НАЙДЕТ ОТВЕТ С-С-САМ, — сказал он наконец.       Том встал.       Встал — и почувствовал, как колени затекли, и эта маленькая, совершенно глупая деталь была почти невыносима своей обыденностью. Затекли колени! Колени!       Снаружи шел снег. В замке заканчивался ужин. У Тома Реддла подкашивались ноги, как у трусливого щенка, а Миртл Уоррен лежала мертвой.       Бред. Кошмарный сон в лихорадку.       Том посмотрел на провал в полу. На край, за которым начиналось что-то другое — не школа, не правила, не то, что можно объяснить Диппету или Слизнорту, или кому угодно. Сделает шаг, как сделал все предыдущие, и этот — просто последний в цепочке.       Все это рухнет, если Том останется и позовет на помощь. Потому что ответов, что ему делать с трупом, у него нет.       Пока.       Он шагнул к провалу.       — Веди, — велел он василиску.       Том спускался по узкому каменному желобу, и мокрые стены скользили под ладонями, и где-то за спиной — уже далеко, уже почти нигде — закрывался проход. Он не смотрел наверх. Не смотрел назад.       Василиск двигался впереди как огромная, бесшумная утроба. Том шел за ним, едва разгибая колени. Коридор расширился, потом еще раз, потом разошелся в стороны — и Том вышел в зал.       Он не был готов к такому.       Нет, безусловно, он читал о Тайной комнате. Он находил упоминания — но в основном скудные, обрывочные, написанные людьми, которые сами никогда там не были и пересказывали чужие слухи с неточностью. Он знал, что Тайная комната существует. Знал, что она вмещает в себя почти всю мудрость Салазара Слизерина. Но не знал, что Комната — настоящая дань собственному величию.       Зал уходил дальше, чем мог видеть глаз — колонны по обе стороны, покрытые змеиным орнаментом, истертым временем до едва различимых очертаний. Пол был сухим и ровным, что казалось почти невозможным на такой глубине. А в дальнем конце, за колоннами, за темнотой, которая здесь была не просто отсутствием света, а чем-то самостоятельным и плотным — каменный лик. Огромный. Старый. Салазар Слизерин смотрел сквозь ничтожного гостя — и все равно казалось, что прямо на него. Том смотрел на него в ответ и продолжал чувствовать, как его душит: то, что он маленький.       Василиск остановился у основания каменного лика и больше не двигался — свернулся, став частью пространства, и как будто бы задремал. Том обошел его, не касаясь, и увидел то, чего не было видно издалека: в основании каменного лика, там, где шея переходила в постамент, была дверь. С косяком без украшений, с простой железной ручкой, потемневшей от времени. Такую дверь можно было не заметить, если не знать, что ищешь.       Ручка поддалась легко. Внутри было темно, и Реддл осветил пространство палочкой, а первое, что увидел — пыль. Много пыли, лежащей ровным слоем на всем, что только попалось бы под руку. Потом — стеллажи. На стеллажах — книги. Свитки. Небольшие предметы, завернутые в ткань. Склянки с чем-то, что давно потеряло цвет и возможно испарилось. Шкатулки без замков.       Том с замиранием сердца, продолжая испытывать холодящий ужас, взял ближайшую книгу — как взял себя в руки, чтобы хотя бы немного прочувствовать триумф от нахождения здесь. Пергамент хрустнул под пальцами. Почерк был старым, с теми характерными удлиненными хвостами букв, которые вышли из моды лет семьсот назад. Том разобрал заголовок. Потом разобрал первые строчки. Потом остановился.       Не то.       Какой абсурд. Том Реддл достиг самого дна, он чувствовал это — ибо нет другого объяснения тому, что вместо того, чтобы упиться всеми открывшимися знаниями и насладиться долгожданной наградой. Это самозванец, не Наследник! — кричало тело, пытаясь не вывернуться наизнанку от презрения к самому себе. Настоящего Наследника было бы за уши не оттащить от желанного сокровища!..       На девятом фолианте Том остановился. Сердце ударило раз — и как будто пропустило следующий.       «Крестраж»       Он знал это слово. Он читал о нем — в том единственном упоминании в одном из самых старых трактатов по темной магии, которое нельзя брать без специального разрешения. Он знал теорию. Знал, что это возможно. Знал, что для этого требуется.       И в фолианте Салазара Слизерина было все необходимое…       Подробная, методичная инструкция. Рядом — свитки с дополнениями, с уточнениями, с теми практическими деталями, которых никогда не бывает в теоретических трактатах. И артефакты: некоторые Том не мог опознать, но некоторые — мог, и от этого понимания у него перехватывало дыхание, потому что они были здесь не случайно.       Бессмертие.       Мысль была не новой. Она жила в нем давно — не как желание, а как аксиома, как что-то настолько само собой разумеющееся, что формулировать ее вслух казалось почти излишним. Он не умрет. Он не может умереть — не потому что трус, а потому что есть вещи, которые нужно закончить, и никто кроме него их не закончит. Это было просто логикой. Просто математикой.       Но сейчас — сейчас в голову пришло другое.       Наверху, на кафельном полу, лежала Миртл Уоррен.       И если ее найдут — а ее найдут, сегодня же, потому что Хорнби или кто-то еще заметит, что она не вернулась к ужину, и пойдут искать, и найдут туалет запертым изнутри снаружи, что само по себе уже вопрос — то начнется следствие. А следствие приведет к вопросам. А вопросы — к нему. Не сразу. Может, не напрямую. Но Дамблдор — треклятый дурак Дамблдор придет к нему раньше любого аврора.       Что полагается убийце студентки?       Азкабан. А может, и казнь. Все, что Реддл строил — все, до последнего кирпича — погребенное под одним неудачным вечером и одной девочкой, которая не должна была выйти из кабинки; под предсказанием Маркл, которое, кажется, касалось не василиска, а самого Тома и его печальной судьбы. А защитит ли его эта самая судьба?       Он никогда не знал этого наверняка — только верил, и вера была достаточно твердой, пока не приходилось проверять ее вот так, стоя в подземелье над инструкцией по разрыву души, пока наверху остывало тело. Том посмотрел на книгу в руках. Посмотрел на свитки. Посмотрел на свою палочку. Если для крестража требуется сосуд, который должен что-то для него значить — надо решить, что это будет. Ответ оказался парадоксально прост.       Дневник. Он всегда носил его с собой — и тот стал частью тела. Подарок Мериды.       Черная обложка, идеально чистая, потому что Реддл за ним ухаживал. Страницы, которые теперь слушались только его — потому что Мерида купила правильные чернила, потому что она умела выбирать подарки и знала, что Тому нужно.       Использовать подарок Мериды для создания крестража казалось одновременно чем-то ужасным и в то же время невероятно смешным для простого совпадения.       Секундное замешательство — а стоит ли?       Да. Стоит. Ему нужна страховка.       Он вернулся к телу, поднявшись из подземелья по наколдованной лестнице. Открыл нужную страницу фолианта. Прочел еще раз — методично, каждое слово, не позволяя себе торопиться. Потом поднял палочку над Миртл, как скальпель над препарированной лягушкой. Ритуал был коротким.       И это было первым, что его поразило — насколько все быстро должно случиться. Он ожидал чего-то долгого, торжественного, соразмерного тому, что происходило. Но слова были простыми почти до неприличия, и движение палочки было одним — резким, точным, и все. Просто все.       Том не сразу понял, что это случилось.       Потом понял.       Что-то внутри него сдвинулось — не больно, но ощутимо, как сдвигается что-то в теле, когда вправляют вывих: неприятно, с каким-то внутренним хрустом, после которого все становится на место, но место уже другое и прежним не будет. Том смотрел на дневник в своей руке — и дневник был тем же самым дневником, но в нем было что-то новое. Что-то, что он чувствовал, не видя. Как чувствуют собственное сердцебиение — не думая об этом, просто зная, что оно есть.       Он сделал это.       А потом его затошнило.       Резко, без предупреждения — волна поднялась откуда-то из живота и ударила в горло, и Том согнулся, опираясь рукой об открытую кабинку, где пряталась Уоррен. Дверь скрипнула под его весом. Перед глазами поплыло — белые пятна, потом темные, потом снова белые, как будто кто-то включал и выключал свет в его голове с нарастающей скоростью. Руки тряслись. Он увидел это и не сразу поверил — его руки, всегда ровные, всегда под контролем, тряслись мелкой, противной дрожью, которую он не мог остановить, как ни сжимал пальцы.       Боль. Холод, и в то же время жар. Почти лихорадка.       Точно. Тот, кто создает крестраж на чужой смерти, прочувствует на себе все то, что испытал мертвец.       Том осел на пол, потому что стоять стало трудно, и гордость в этот момент была слишком маленькой вещью, чтобы о ней думать. Он понял, что плачет, не сразу — только когда почувствовал влагу на щеке и машинально провел по ней рукой, и посмотрел на пальцы с тем растерянным выражением, с каким смотрят на что-то неожиданное. Слезы. Его слезы, на его пальцах. Тело делало то, чего он ему не приказывал — тряслось, тошнило, плакало — как будто где-то внутри был кто-то, кто не соглашался, кто кричал что-то, чего уже нельзя было расслышать, потому что дверь захлопнулась.       Возможно, это были не его слезы, а слезы Миртл Уоррен. Том не знад.       Когда пятна перед глазами наконец перестали мигать, а тошнота отступила до просто неприятного фона, Том поднял голову и обнаружил, что один. Совершенно один — ни движения, ни дыхания, ни золотых огней в темноте. Василиск больше не объявлялся. Ряд умывальников стоял на месте. Он не слышал, как проход закрылся.       Дневник в руках был теплым. Чуть теплее, чем должен был быть — как что-то живое. Реддл убрал дневник во внутренний карман, застегнул пуговицу мантии и, не оборачиваясь, пошел что-то делать. Хоть что-то. Идей было мало.       Юноша придумал историю за девять минут пути с третьего этажа до Преподавательской башни. Выудил из воспоминаний все самые удачные кусочки паззла, чтобы составить правдоподобную картинку.       И все же, Том не помнил, как именно он сказал Дамблдору о Хагриде.       Помнил лишь, что слова выпали именно так — последовательными, логическими, с нужными паузами в нужных местах. О том, что тело нашел после того, как немногим ранее слышал в уборной плачь, но не придал этому значения, пока не услышал крик. Про акромантула сказал вскользь как предположение, не более. Дамблдор слушал молча. Позвал директора Диппета.       Потом они прошли в уборную, и Том показал тело. Все это время он шел чуть сзади, и чувствовал, как рубашка под мантией прилипла к спине. Лихорадка разошлась по-настоящему: горели глаза, снаружи было холодно, а внутри — нет. Выравнивать дыхание становилось все легче, но директор сказал:       — Том, вам совершенно не обязательно вновь заходить и смотреть. Останьтесь здесь. Я понимаю, что вам сейчас нехорошо от случившегося.       Быстро прибыли авроры, сработав деловито и без лишних слов. Следом появились целители из Мунго. Тело забирали на носилках, накрытое. Том не мог отвести взгляда.       Сова улетела в Министерство через полчаса после объявления. Потом пришло еще несколько сов, потом камин в кабинете Диппета вспыхнул зеленым — кто-то из отдела по связям с немагическими семьями требовал объяснений, и директор ушёл к себе, оставив Дамблдора отвечать на вопросы.       Всех, кто оставался в замке, оповестили через привидений. «Убита студентка. Предварительная причина — нападение магической твари. Просьба всем оставаться в гостиных».       — Школу придется закрыть, — услышал Том ненароком слова одного из авроров.       Сердце пропустило удар, от того как это совпало с его собственными мыслями об одном из паршививших исходов, которые Реддл гнал из головы. Они хотят закрыть место, где было все, что он строил — кузница, рыцари, планы, будущее, в котором он стоял у руля, — все это могло рухнуть.       — Реддл, подойди, — раздалось за спиной.       Голос Дамблдора был мягким — сам Том обычно использовал похожий, когда хотел, чтобы человек расслабился и сказал лишнее.       — Профессор Дамблдор, — Том подошел, стараясь держать спину прямой, хотя внутри все тряслось, — Это правда? Хогвартс закроют?       — Боюсь, что это так. У профессора Диппета не окажется выбора, если виновника не поймают.       — А если поймают — то все прекратится? — спросил Том, и сам услышал, как дрожит его голос. Хорошо. Пусть думает, что это страх за школу, а не за себя.       Дамблдор помолчал. Медленно, очень медленно, будто давая Тому время передумать, произнес:       — Не хочешь ли ты мне что-то сказать?       Ох, а ведь Реддл хотел сказать много чего.       — Нет, сэр. Ничего.       Дамблдор кивнул. Ждал еще секунду — и отвел взгляд.       — Хорошо, — сказал он, — Вы свободны, мистер Реддл.       Том ушел, не оглядываясь. Он знал, что Дамблдор смотрел ему в спину. Знал, что он не поверил.       Чтобы решить возникшую проблему, Реддл осмелился на последний, отчаянный шаг — вместо того, чтобы спустится в подземелья и затаится в спальне, он поднялся в башню Гриффиндора. Ему нужен был Хагрид. Ему нужен был акромантул из воспоминаний Маркл.       Хагрид сидел в единственной заселенной на эти каникулы комнате, на кровати, сгорбившись, и его огромные плечи тряслись. При виде Тома он вскочил — быстро, неловко, загораживая шкаф собой.       — Староста? Что-то известно о Миртл Уоррен? Она… правда? Что случилось?       — Тебе должны были передать, Рубеус, что это было дело рук смертоносной магической твари, — сказал Том спокойно, — Поэтому я хотел бы, чтобы ты ответил добровольно и без сопротивления — где твой акромантул?       — Нигде, — голос Хагрида дрожал, в глазах — непонимание, откуда староста мог узнать об Арагоге, — Его здесь нет.       Том молча смотрел на него. Секунду. Другую. За спиной полувеликана слизеринец увидел шкаф.       — Мне придется раскрыть твою тайну, Хагрид, — с напускным сочувствием, медленно и аккуратно произнес Том, — Уверен, ты не хотел, чтобы так вышло.       — Ты не понимаешь! — Хагрид шагнул к нему, заслоняя шкаф уже не плечом, а всем телом, — Он этого не делал!       — Завтра в замок прибудут родители убитой девочки, — продолжил Реддл, — Будет неплохо, если тварь, лишившая жизни их дочь, будет уничтожена.       — Это не он. Арагог никого не убивал.       — Из монстра не сделаешь ручного зверька, — Том сделал шаг вперед, — Отойди.       — Нет.       — Отойди в сторону, Хагрид.       Хагрид не двигался. Том поднял палочку.       — Систем Аперио!       Дверца шкафа распахнулась. В тот же миг акромантул отскочил в сторону, так что слизеринец попытался нагнать его — второе заклинание ударило в потолок, третье — в подоконник, и паук, спасаясь, метнулся к окну. Стекло разлетелось с таким звоном, что у Тома заложило уши. Арагог прыгнул. Хагрид закричал.       — Нет!       Но было поздно.       Том подошел к окну. Внизу, сквозь падающий снег, мелькнула черная тень, уползающая по холодному камню вниз, и которая очень скоро попытается скрыться в лесах.       — Авроры поймают его. Прости меня, Хагрид, но я должен им обо всем доложить.       — Откуда? — всхлипнул Хагрид, — Откуда ты узнал о нем?       — Я староста. Я знаю обо всем, что происходит в замке.       Он не стал подставлять Маркл. И тем более — говорить о том, что читал ее мысли.       В коридоре было холодно. Том прислонился лбом к стене и закрыл глаза. В голове шумело, пульсировало, как будто в висках стучали маленькими молоточками. Он знал, что должен доложить аврорам. Должен сказать, где был паук. Должен сказать, почему Хагрид его прятал. Должен сделать все, чтобы его собственные следы не вышли наружу.       Сова в Министерство ушла из совятни в двенадцать часов вечера — поданное заявление о том, что Рубеуса Хагрида берут под стражу до дальнейшего решения Визенгамота.       Вместо того чтобы пойти к Лестрейнджу — за поддержкой, за пониманием, за осуждением, за хоть чем-то, — Том отправился в свою комнату. Шел медленно, ноги не слушались. Каждый шаг давался с усилием, будто коридор подземелий вдруг превратился в топкое болото, которое хотело оставить его здесь, в темноте, наедине с собственными кошмарами.       А когда наконец подошел к нужному коридору, то не ожидал увидеть ее у двери.       Мерида стояла, прислонившись плечом к косяку, — руки сложены на груди, шарф съехал на сторону, под глазами залегли тени, еще большие, чем те, что были после приступа. Она подняла голову, когда услышала его шаги, и в лице Маркл что-то сразу изменилось — разгладилось, что ли, или что-то такое.       — Ты здесь.       — Я здесь, — подтвердил Том, — Ты в порядке? Скорогляд помог? — спросил он, потому что надо было спросить — это были правильные слова, которые говорят в таких ситуациях.       Мерида чуть пожала плечом. Должно было выйти беззаботно, а получилось устало.       — Он дал что-то успокоительное, — сказала она, — и сказал, что разум после такого видения надо приводить в тишину, иначе образы будут возвращаться. Помогло немного, стало легче. Но сейчас — ни черта я не спокойна. Хагрид, его акромантул… — девушка замялась, почувствовав подошедшую к горлу тошноту, — Я не знала, что так получится. До сих пор не верю. Хотя, кто еще мог, правда?..       Том смотрел на нее и молчал. Он не знал, что сказать. Не знал, есть ли вообще слова, которые могли бы помочь ему или Мериде, — и все же подозревал, что нет.       — Мне надо бы спуститься в гостиную, — сказала вдруг девушка по-детски, так, будто оправдывалась, и опустила взгляд на носки уличных сапожек, — Там Амос, Лулабелль, им, наверное, страшно, и я все-таки их староста, и…       Она не договорила. И — что? Что она хотела сказать? Можно даже не вслух, Реддл и так все понял: что Мерида не может, потому ноги не гнутся, что ей самой страшно и внутри все дрожит мелкой, непрекращающейся дрожью; что она боится, что и сама пережила за последние двенадцать часов слишком много.       — Можно мне побыть с тобой? Не хочу оставаться одной.       Том открыл дверь. Посторонился, пропуская ее. Жест вышел естественным — слизеринец делал так раньше и знал, что повторит еще много-много раз.       Вот ирония, подумалось Тому. Мерида пришла к нему, потому что ей страшно. Но на самом деле это Том здесь опасен, а девушка видит в нем оплот спасения и безопасности.       В комнате было холодно — Том так и не зажег камин, и воздух стоял сырой, тяжелый, пахнущий озерной водой и старым камнем. Мерида остановилась посередине, огляделась, обхватила себя руками за плечи. Том прошел к окну и встал там, спиной к ней.       — Том, — сказала Мерида в тишину.       — Что.       — Ты тоже не в порядке. Я видела, как ты смотрел, пока Миртл уносили. Том, ты не виноват, что не успел ее найти раньше…       Что-то внутри него сдвинулось — болезненно, с тем же противным внутренним хрустом, что и тогда, в крипте. Он не успел найти. Да, вот как это звучит «снаружи» — он не успел найти. Мерида думает про акромантула. Думает, что Том делал обход, услышал что-то, побежал, и всё равно было поздно. Она думает, что он просто не успел.       — Я мог помочь ей.       Слова вышли тихо и почти против воли. Броня, которую он выстраивал годами — позвонок за позвонком, дыхание за дыханием, — дала трещину. И сквозь нее, как сквозь разбитое окно в покинутом доме, хлынуло все: усталость без дна, стыд без формы, горечь, которую не выплюнуть и не проглотить.       — Я не услышал ее, не увидел. Все произошло быстро, я даже не успел понять, что именно случилось. Если бы не торопился, проверил все как следует, я ведь всегда все проверяю…       Плечи сдались первыми — опустились без сил. Потом спина вдруг сложилась, перестав притворятся. Том чувствовал, как это происходит, и ненавидел каждую секунду, но остановиться не мог. Унижение было не в том, что кто-то видит. А в том, что ему больше нечем удерживать себя всего.       — Она сидела там, и если бы я был внимательнее, она бы вышла раньше, и тогда все было бы иначе. Не так.       Он еще успел подумать: «Сейчас, сейчас возьму себя в руки». Мелькнула надежда, что можно выровняться, сделать вид, будто он по-прежнему прямой и целый. Почти успел.       — Я должен был проверить, — повторил Том.       А потом последняя линия обороны лопнула без предупреждения — внутренний стержень просто перестал работать, и Мерида оказалась рядом. Раньше, чем он понял, что сдается. Раньше, чем успел придумать новую маску и оправдание собственной гнусности. Маркл просто возникла из воздуха — или, может быть, это был Том, сам того не ведая, шагнул к ней, как падающий тянется к единственной опоре, которую еще видит. Ее плечо пришлось как раз к его щеке — теплое, живое, пахнущее ею, домом, чем-то невыразимым.       Плечи дрогнули. Один раз — коротко, как будто он поперхнулся воздухом. Второй — глубже, заставляя тело навалиться на девушку мертвым грузом. Накатили судороги, сердцечные спазмы. Обычно люди начинают плакать, а Том — вот так ломается. Он давно похоронил эту способность, потому что решил, что плакать неэффективно. Что боль — закаляет. К такому Реддл не был готов.       И вот теперь — все это лежало у Мериды на хрупком плече, как когда-то давным-давно. И вновь Том ощущает это прекрасное чувство, что его держат.       Когда Маркл упала на пол в «Трех метлах», Том обхватил ее тело неумело. Он умел обращаться с дорогими сердцу предметами, но никак — людьми.       А вот Мерида умела обнимать. Тому хотелось, чтобы это продолжалось всю ночь, пока все его страхи и тревоги не исчезнут.       Ей было больно. От того, что пуффендуйка ничего не могла сделать: не могла вернуть Миртл, не могла помочь Хагриду, которого увели еще до того, как она поняла, что произошло, и не могла вытащить Тома из той бездны, в которую он проваливался у нее на глазах.       — Я тоже не успела, — тихо ответила Мерида. Ее голос дрожал, но она держалась — ради него, хотя ему, думается девушке, хотелось бы, чтобы она тоже сломалась, чтобы он не был в этом один, — Я видела видение — глаза чудовища, то есть акромантула в тумане, смерть — и не поняла, не разобрала куда, и никому не сказала вовремя, и…       Нет. Том знал наверняка — Мерида сделала именно то, что должна была, — предсказала. Предупредила. Сказала ему все, что видела, каждую деталь, каждый образ. Это он сложил два и два, посчитав неправильный ответ. Все случилось именно так, как Маркл это увидела. Просто — случилось.       — Нет, — повторил он, чувствуя, как слова выходят с трудом, как будто горло вдруг стало червивым гнездом, — Ты все сделала правильно.       Мерида, кажется, хотела возразить — он почувствовал, как она набрала воздух в грудь, как напряглись её плечи, готовая спорить, защищаться, доказывать свою долю вины. Но не стала. Может быть, поняла, что сейчас не время. Может быть, просто устала. Они помолчали. Том чувствовал, как она дышит — ровно, чуть учащённо, как её рука осторожно легла ему на спину, не обнимая, не прижимая, просто лежит. Как якорь, который держит корабль, чтобы его не унесло в открытое море. Просто лежит — и этого достаточно.       — Ты меня ненавидишь? — спросил он.       Тяжелый вопрос, и в то же время такой нелепый. Детский и даже немного наивный, как будто бы Мерида могла хотя бы на йоту представить, о чем на самом деле слизеринец у нее спрашивает.       Том Реддл не задавал таких вопросов. Том Реддл не нуждался в ответах на такие вопросы. Он знал, что его не любят, а уважают. Привык. Научился обходиться без этого. Но Мерида…       — Нет! — сказала Мерида, захлебнувшись, когда от боли и печали за юношу перехватило дыхание, — Нет, Том! Как я могу? В этом нет твоей вины. Ты слышишь меня?

      Ты бы ненавидела меня, если бы знала. Ты бы ненавидела меня, и была бы права.

      Он не ответил, чуть больше обмякая в ее руках. Мерида вздрогнула, когда чужие ладони коснулись ее спины, приобнимая в ответ; в то же время ее руки сместились с торса юноши на его плечи и макушку головы, будто укрывая от всех бед и опасностей мира.       — Я с тобой, — продолжала она, обдав горячим, сбивчивым дыханием его ухо, — Я рядом. Дыши, пожалуйста. Просто дыши.       Том дышал.       Кислород не проникал туда, где опустело — и одновременно болело. Реддл правда почти заплакал; глаза жгло — сильно, до красноты, до пульса за веками, — но слезы так и не вышли, застряли где-то между намерением и невозможностью.       — Давай, вставай, — наверное, они слишком долго сидели вот так на полу у края ковра, так что Мерида аккуратно потянула его к кровати.       Он не возразил. Том сел на кровать, которая продавился под его тяжестью, а Мерида села рядом. Близко — не вплотную, но так, что он чувствовал тепло сквозь ткань.       Какое-то время они просто сидели.       Том не помнил точно, как это случилось. Просто в какой-то момент то, что было вертикальным, стало горизонтальным — он лег, и это было так естественно, что казалось, будто он собирался сделать это с самого начала. Мерида не успела ничего сказать, только почувствовала, как его рука нашла ее руку и потянула.       Она легла рядом, спиной к нему. Его рука не отпустила ее руку. Мерида не двигалась. Дышала ровно.       Боже, что происходит?       Комната Тома. Его кровать. Полумрак, в котором мысли стремились вникуда. Еще днем Мерида смутилась бы до дрожи в коленях и придумала бы тысячу причин, почему это неправильно. Но сейчас смущение было где-то далеко — там, где кончилась нормальная жизнь. Если Тому так легче - пускай, она будет лежать рядом с ним и нарушать все возможные границы приличия.       Пустота в груди юноши продолжала как-то по-новому болеть. Том не знал, то ли это была часть Миртл Уоррен, которую он забрал и которая теперь тихо умирала где-то внутри него вместе с ней, то ли это было что-то его собственное, что он сломал сегодня ночью и что теперь никогда не будет прежним.       Мигрень отступала медленно — волнами, каждая чуть слабее предыдущей. Том почувствовал, как веки стали тяжелыми, и это было почти странно — что можно хотеть спать после такого вечера.       А потом, когда у Маркл растворилось всякое смущение и затекло тело, он уснул.       Мерида почувствовала это не сразу, но поняла по дыханию, которое стало глубже и ровнее. Рука у нее в руке чуть расслабилась, но не отпустила — держала, просто иначе. Менее отчаянно.       Пуффендуйка осторожно, с замиранием сердца, повернулась.       Том спал. Совсем — по-настоящему, и выглядел при этом молодым, обыкновенным, уязвимым. Она смотрела на него, затаив дыхание, как на сокровище. Такое красивое, но кем-то проклятое. Затем, засмотревшись настолько, что получилось разглядеть каждую складочку под бровями и каждое пятнышко на месте выбритой щетины, почувствовала, как Том пульсирует. Мерида сразу поняла, что это сердцебиение. Рука без раздумий коснулась его груди.       Стук был мощным, живым. Она даже немного удивилась, насколько сильным оно было. Как же ему тревожно, как же ему тяжело…       Если Мерида может облегчить ему эту боль тем, что просто будет лежать рядом всю ночь, то так тому и быть. И пускай его сердце не беспокоится. Девушка прикрывает глаза где-то спустя почти час времени, проваливаясь в сон без сновидений — и Слава Мерлину, кошмаров ей сегодня хватило. Рука по прежнему сжимала в замочке кисть Тома, а свободная ладонь лежала у его груди.       Вот только Мерида не знала, что под ее ладонью билось не сердце, а новая, отъемлющая часть Тома Реддла, спрятанная во внутреннем кармане мантии.