Бабочка без крыльев

      Наступили каникулы. Иридесса, Алисандер, сестры Пирсли и многие другие, кто был дорог сердцу Маркл, разъехались по домам. Рождество уже завтра, а Мерида и думать забыла о подарках.       На самом деле, она уже успела их купить, просто не знала, что с ними теперь делать. Хотя казалось бы, что тут сложного? Свертки лежали на дне личного сундука, переложенные свитерами и учебниками, — Мерида задвинула их туда и с тех пор ни разу не доставала. Все словно из рук валилось.       Маркл была излишне рассеянной после того, как наконец-то получила от отца письмо — и оно гласило, что в праздники Элдред Вейл будет очень занят. Мерида отказалась от его предложения погостить на этот период в отцовском доме — ведь его самого, как и Рувиана, в доме не будет.       Отец, безусловно, поинтересовался, все ли у Мериды в порядке. Не пострадала ли она? Нет, не пострадала, но отчасти хотела пострадать — чтобы Элдред Вейл отвлекся со своих важных экспедиций и уделили ей чуточку больше внимания. Девушке было ужасно стыдно за свою… требовательность. Раньше она представить себе иного не могла — чтобы кто-то, да беспокоился о ней с отцовской любовью и трепетностью, отправлял деньги на карманные расходы, красивые платья и подарки любимым! Не иначе, ее разбаловали. И следовало бы это ценить по достоинству — что ж, Мерида всецело, безоговорочно ценила.       Вот только на утро после происшествия в Хогвартс прибыло столько взрослых, что у нее волей-неволей задергался глаз. В сердце закралась эгоистичная, детская обида и зависть. Все эти люди — родители тех, кого даже не было на приеме. И им было не все равно.       А ответ мистера Вейла был на удивление холоден. Как морозный воздух утром первого дня, когда все поняли, что Эстебан Розье исчез из Хогвартса.       Мерида очень хотела подойти к слизеринцам, выразить беспокойство и озабоченность благополучием юноши, но не нашла в себе сил. Слишком много всего навалилось за эти дни — страх, бессонница, попытки делать вид, что все нормально, беспокойство о Эве, Томе и всех пострадавших. Сильно позже смогла, но только Тому — с которым стала видеться реже по неопределенным причинам — и в первый день каникул, когда в замке стало тише.        Когда Хогвартс опустел наполовину, а в гостиной Пуффендуя пахло елкой и мандаринами, Мерида наконец подошла к нему.       Они встретились в коридоре у библиотеки — случайно или нет, она не знала. Том выглядел уставшим, под глазами залегли тени, но он держался прямо, как всегда.       — Об Эстебане что-нибудь слышно? — спросила Мерида, заглянув ему в глаза.       — Нет, — ответил Том на выдохе, покачав головой, — Он не выходил на связь.       — Волнуешься?       Глупый вопрос.       — Да.       — Все будет в порядке. Если я смогу чем-то помочь…       — Понял, — перебил ее Реддл, отводя взгляд в сторону. Свет от белоснежного, хмурого неба ложился на его глаза тоскливой дымкой. Том быстро поправился — по правде говоря, вреда от Круциатуса было меньше, чем от укола в его уязвленное эго. Реддл отчасти винил себя в том, что произошло — ведь настаивал на безопасности, но все относились к его словам несерьезно. Профессор Диппет пытался уверить его в обратном, коллеги-старосты — тоже, а его рыцари и вовсе винили во всем управление школы (и были, скорее всего, правы)…       Но Том Реддл оставался непреклонен в суждениях. Свой статус старосты школы он возводил в абсолют. Любые беды Хогвартса, которые он во власти контролировать, но по каким-то причинам не смог — сугубо его, личные беды, и ничьи другие.       Мерида тогда кивнула, не зная, что добавить. Пытаться разговорить Реддла в последнее время было чем-то сродни испытанию.       Зато у нее появилось больше времени разглядывать его уставшее лицо. Такое несвойственное человеку, который вот-вот станет совершеннолетним — вроде как взрослым, но остающимся по-прежнему больно уж молодым.       Мерида разглядывала его морщинки на красивом лице, которые его совершенно не портили — и вообще были незаметными на бледной коже, но Мерида-то их видела, еще как. Разглядывала и думала, что ее сердце не выдержит, если с Томом что-то случится. Слишком дорога и ценна их «связь».       Они постояли еще немного в тишине, а потом разошлись — каждый в свою сторону.       Какой несодержательный разговор.       Гаденькое послевкусие растворяется лишь после того, как она встречает Рубеуса в Большом зале. Во главе дальней стены стояла огромная, богато украшенная ель; вдоль стен были повязаны красные торжественные ленты, а в центрах отполированных столов устроились хвойные венки. Среди блестящих золотых шаров на ветвях висели вырезанные из дерева фигурки ангелов, и Мерида задерживает на них грустный взгляд. Они были очень красивыми и что-то ей напоминали. Как будто «привет» из прошлого, а из какого именно — не получалось вспомнить.       У Рубеуса в руках очередной звереныш. Пушишки — маленькие создания, но в огромных ладонях полувеликана они казались еще более крохотными. Вертлявый, длинный язык магической тваринки обвил его заботливые пальцы.       — Малыш вышел из спячки, — объяснил Рубеус, когда увидел напротив вопросительный взгляд, — Профессор Кеттлберн в отпуске с очередной травмой, так что я немного присматривал за животными.       — Почему он проснулся? — полюбопытствовала Мерида, усаживаясь напротив. Уход за магическими существами был одним из ее любимых предметов, но о таких тонкостях, что были ведомы Хагриду, она не ведала.       — Она. У нее кладка, — просто объяснил юноша. Пуффендуйка сморгнула удивление.       — То есть… в местном зоосаде будет пополнение?       — Да.       — И ты знаешь, что делать?       — Природа знает. Хоть это и не типичный случай, все будет в порядке. Как только пушишка будет готова, то найдет себе уютное местечко и там отложит яйца. Настоящее чудо, скажи?       Мерида кивнула. На ум пришло еще одно «чудо природы», о котором Рубеус всячески избегал разговоры после того, как Мерида вознамерилась настойчиво решить возникшую дилемму.       — К слову. Как там…кхм, восьмилап?       Хагрид возмущенно выдохнул, оторвав взгляд от пушишки на собеседницу.       — Мерида, не сейчас!       — Ладно, тише! Не кричи так! Ох, ты меня в могилу сведешь, — фыркнула Маркл, поднимая руки в знак капитуляции — отчего-то спорить с гриффиндорцем, когда он искренне возмущен, было физически тяжело. Не понятно, то ли это из-за его низкого голоса, то ли от лапищ, которыми он может прихлопнуть Мериду одной левой (хотя, разумеется, никогда этого не сделает).       Пока юноша буравит ее взглядом, девушка складывает руки на груди и заявляет:       — Мне кажется, я тебя разбаловала. У старост не должно быть любимчиков.       — При чем здесь это? Я тебе рассказал обо всем по дружески, а не как старосте. Да ты и старостой тогда не была.       — Ты прав.       Мерида примирительно достает из кармана карты и смотрит на Рубеуса приглашающе. Это их маленькая традиция. Чтобы скоротать дни каникул в пустом замке, они начали заполнять их «безумными восьмерками». Иногда к ним присоединялись другие ребята, но в этом году никто из их бывших партнеров по игре не остался в Хогвартсе.       Их было всего двенадцать в этом году.       Амос Диггори.       Бастиан Лестрейндж.       Лулабелль Бинс.       Людольф Эйвери.       Маршал Грегорович.       Мерида Маркл.       Миртл Уоррен.       Оливия Хорнби.       Плюм Паддифут.       Рубеус Хагрид.       Севелинн Блоссом.       Том Реддл.       Не считая преподавателей — профессора Тиресия Скорогляда, профессора Армандо Диппета и профессора Альбуса Дамблдора, который присутствовал номинально, но в большей степени отсутствовал — все сотрудники и ученический состав, даже медсестра и завхоз, разъехались по домам.       — Видишь эту ель? В прошлом году была больше. Вот если бы я решал, как украсить Большой зал, то выбрал бы такую, которая до самого потолка достанет, — мечтательно протянул Рубеус, отвлекшись от карт в руках, — Я бы сам дотащил ее…       — Ты сильный, — расплывается в улыбке Мерида, — Ты бы точно смог.       — Да, точно-точно. О, вспомнил! Я хотел попросить тебя об одной услуге.       — М-м?       — Я бы хотел сходить сегодня в Хогсмид. Мне нужно в «Клюв и Хохолок».       — Хорошо, я схожу с тобой.       К концу игры пушишка задремала, а голова безжалостно разболелась. Попрощавшись с Хагридом, девушка направилась в кабинет профессора Скорогляда — коли уж мадам Аберкромби отсутствовала, какой-нибудь полезный для здоровья и успокаивающий напиток у мужчины точно имеется.       У всех преподавателей были любимцы. У Тиресия Скорогляда — любимицей была Мерида Маркл. По самым неудобным причинам из всех.       Ах, сколько времени они проводили над расшифровкой ее видений!       Скорогляд был чудаком. Все знали, что он чудак. С карманами в рясах, набитыми какими-то травами, астрологическими картами и мелкими безделушками, которые, по его словам, «помогали настроиться на нужную волну». Он называл ее предсказания «даром» — с большой буквы, с уважением, с той трепетностью, которой, казалось бы, не место в разговоре с ученицей.       Он говорил, что впервые встречает ведьму, у которой в столь юном возрасте разум был открыт к такому обилию предсказаний. Что Мерида — особенная, редкая, почти уникальная. И она верила ему, потому что ей (вот так новость!) очень нравилось, когда ее таковой считали.       Поэтому в башне предсказаний ей всегда были рады.       — Профессор Скорогляд?       Кабинет по своему обыкновению встретил ее теплом и запахом иностранных благовоний. Скорогляд возился у маленького столика, на котором дымился чайник.       — Добрый день, сэр. Я не помешаю? У вас не найдется чего-нибудь от головной боли?       — А, мисс Маркл, — он обернулся, расплываясь в «блаженной», как выражалась Иридесса, улыбке, — заходите, заходите. У меня как раз заварился отвар для поднятия духа. Магглы называют его «чай с бергамотом», но я добавил туда еще пару компонентов, знаете ли, для… — он замялся, подбирая слово, — гармонии.       Мерида улыбнулась и опустилась в привычное кресло у камина. Теплая кружка легла в ладони, и она сделала глоток — знакомый, успокаивающий вкус умиротворяющего бальзама, который она уже научилась не замечать. Казалось, он был в каждом чае, который профессор ей предлагал.       — Как ваши видения в последнее время? — спросил Скорогляд, усаживаясь напротив в свой импровизированный трон из подушек, — Что-нибудь новое?       — Ничего, — призналась Мерида, сжимая кружку пальцами, — Совсем ничего.       Профессор нахмурился, постукивая пальцами по колену. Его лицо приобрело озабоченное выражение.       — Это тревожный знак, мисс Маркл. У людей с таким открытым сознанием, как у вас, затишье в видениях означает истончение баланса с внутренним я. Будто связь, которая всегда была крепкой, вдруг ослабла. Вам нужно больше отдыхать, избегать стресса и…       — Профессор, — перебила Мерида, чувствуя, как внутри поднимается волна решимости, — я подумала, может быть, причина в другом. Недавно мое сознание подверглось легилименции.       Скорогляд чуть наклонил голову, и на его губах появилась легкая, почти снисходительная усмешка.       — О, дорогая, порядочная легилименция, напротив, приводит сознание в порядок. Это как если бы кто-то аккуратно разобрал завалы в кладовке. Ничего страшного в этом нет, уверяю вас. У вас ведь была добровольная легилименция?       Мерида чуть не поперхнулась.       — Да, конечно, — протянула она.       Мужчина кивнул и продолжил:       — Легилименция, мисс Маркл, — это умение слышать мысли, а не вырывать их силой. Настоящий мастер не ломает сознание, а ждет, когда оно откроется само. Непрошенное вторжение оставляет следы. Как грубый взлом замка.       Мерида внимательно слушала. Профессор сделал глоток чая и продолжил:       — Тех, кто умеет ждать, единицы. Остальные просто ломятся внутрь и думают, что это и есть искусство. Но это не так. Это насилие. И тот, кто копается в чужих головах без спроса, рано или поздно сталкивается с тем, что ему не рады. Даже если он — лучший легилимент своего поколения.       — И тогда он натыкается на пустоту? — будто предполагая разгадку, с энтузиазмом озвучила Маркл.       Но, кажется, такой вариант ответа не устроил преподавателя. Его лысая голова покачалась из стороны в сторону.       — Успешная окклюменция, мисс Маркл, это не «стирание памяти» для легилимента, а наполнение памяти тем, что вы хотите показать. Технически от легилименции невозможно укрыться — но можно не дать недругу увидеть то, что вы скрываете, подсовывая ему совершенно другие фрагменты памяти.       Он помолчал, чуть приосанившись.       — Пустота, туман, «отсутствие» чего-либо — это нечто иное. Это означает, что сознание человека было изменено. Нескладно, грубо, возможно, даже без его ведома. Туман — это защита, но не естественная. Искусственная. Я встречал такое пару раз в своей практике, когда был мракоборцем.       Мерида почувствовала, как внутри все сжимается. Мужчина замолчал, давая ей время переварить услышанное. А потом спросил — тихо, почти невзначай, но так, что Мерида вздрогнула:       — Стоит ли мне узнавать, откуда у вас появилось такое смелое предположение о туманности сознания, мисс Маркл?       Она почувствовала, как волнение поднимается к горлу. Хорошо, что чай с умиротворяющим бальзамом уже начал действовать, сглаживая острые углы и приглушая панику.       — Это была метафора, профессор, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — Когда я устаю, то в голове будто туман. И потому предположила, что легилименты натыкаются именно на это.       Скорогляд посмотрел на нее долгим взглядом, кивнул и откинулся на спинку кресла.       — Как скажете, мисс Маркл. Как скажете. Хорошее предположение.

***

      — Ты уверена? — спросил Том, стоя у камина.       — Нет, — ответила она, вздергивая голову, — Начинай.       Том подавил вздох раздражения.       — Легилименс.       Он вошел в ее сознание легче, чем в прошлый раз. Неудачный полет на метле. Выбор платья для Рождественского вечера. Он сам, скрючившийся от боли, на сцене, и ее дрожащие руки. Получение значка старосты. Сдача СОВ. А рядом — туман. Серая, зыбкая стена, которая не пускала его дальше. Он толкнулся — бесполезно. Еще раз — та же пустота. Что-то внутри подсказывало: там, за этим туманом, лежало то, что она называла «отцом» и «братом», но было чем-то иным.       Том отступил, опустил палочку. В груди разрасталось привычное, уже почти родное бешенство — не на нее, на себя. На то, что не мог, не умел, не понимал.       — Ну? — Мерида смотрела на него снизу вверх, и в ее глазах застыл страх перед ответом, — Ты видел что-нибудь об отце? О Рувиане?       Тому захотелось отвернуться. Еще немного, и он выплюнет яд — что-то вроде «я же говорил» и «теперь — умоляй». Надо сдержаться.       — Нет.       Она сжала губы так, что они побелели, слились с кожей. Пальцы вцепились в край мантии.       — Поклянись.       — В чем? — Том почувствовал, как раздражение все-таки прорывается наружу, — Мерида, ты в курсе того, что я «просмотрел». Не придуривайся.       Мерида отвернулась к окну. Вода за стеклом колыхалась медленно, тяжело, будто дышала. Свет лампы отражался от поверхности, и стены комнаты казались темнее ее собственных мыслей. Том был прав — она видела то, что видел он. Вернее сказать, не видела ничего, что они пытались найти.       Можно было списать это на неопытность Реддла в легилименции — чертов гений и тут преуспевает! —, но слова Скорогляда были однозначны. Туман — не есть что-то хорошее. И именно туман наверняка скрывал       — Но почему? — прошептала она неверяще, горько, с надрывом.       Она сжала в руке шарф — его на прошлое рождество ей подарили в Страсбурге. Она его не снимала всю прошлую зиму, и эту — тоже. Висит себе на плечах, будто талисман и напоминание о том, что ребенка из приюта появилась настоящая семья.       — Даже он не помог, — сказала она, и в голосе Маркл появилась такая горечь, что Том невольно поморщился, будто ощутил ее на собственном языке, — Я думала, если я буду держать его в руках, если я буду чувствовать его тепло… Но нет. Может быть, мы ищем не то?.. Эти воспоминания могут быть где-то еще, а туман — это что-то другое…       Она закрыла лицо ладонями. Плечи ее дрожали — тихо, и почти неслышно надрывалось дыхание. Том стоял перед ней и чувствовал, как внутри закипает что-то, похожее на отчаяние. Он не умел утешать Мериду — она чувствует его лучше, чем кто либо, и считала бы неискренность.       Том был абсолютно бессилен. Но мог помочь иначе.       Он опустился перед ней на колено. Как делал уже много раз — когда никто не видел. Осторожно, почти невесомо, взял ее руки в свои — холодные, дрожащие, с обкусанными ногтями — пуффендуйка умудрилась так сильно изнервничаться всего за пару часов - и старой мозолью от пера. Девушка не сопротивлялась, но в глаза Реддлу не смотрела.       — Хочешь, я помогу тебе разобраться? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       В груди колотилось: да, да, да, пусть она скажет «да». Пусть позволит.       Глаза Мериды покраснели, но слез не было — только сухая, выжженная боль.       — Помоги, — сказала она, и это слово прозвучало как «спаси».       Том кивнул. Она не спросила, что должна будет отдать взамен — потому что перестала считать то огромное количество раз, что Реддл помогал ей. Мерида не верила в долги, в счета, в сделку — она верила в него. Господи, чем она заслужила такого союзника? Такого друга? Такого… человека, который не умеет любить, но почему-то пытается?       — С чего стоит начать? — неуверенно уточняет Мерида.       Том фыркает. Точно, ведь у него на все случаи жизни заготовлены планы и теории. Впрочем, что касается конкретно Маркл, слизеринец действительно думал много и тщательно. Хобби у него такое, если изволите.       — Подумаем над причинами. Такие корыстные вещи, как подмена воспоминаний, не делаются просто так. Скорее всего, что-то представляет для Вейла определенную ценность, — юноша специально выделяет ее отца, морщится, будто на языке горчит одно лишь упоминание.       — О, а ты разбираешься в корыстных целях… — тихо бурчит девушка, потирая виски.       — Не огрызайся, — предупредительно понижает голос Том, и Мерида поднимает руки в примирительном жесте. Устало, нехотя. Очевидно, весь этот разговор вытягивает из нее последние остатки здравого смысла.       — Извини. Продолжай. Не совсем понимаю, к чему ты клонишь?       — Так перекрой поток неуместного оптимизма и взгляни на ситуацию трезво. Что могло привлечь Вейла, если бы вас не связывала кровная связь — в чем мы, конечно, должны быть под сомнением?       — Бабочки, — машинально отвечает девушка.       Том напрягается всем телом. Ну конечно, бабочки, что б их.       — Как удобно, что ты решила перестать пытаться докопаться до истины, когда встретила потерянного родителя, не так ли?       Мерида стала еще более пунцовой — хотя, казалось бы, куда сильнее? Шарф в руках смялся.       — Он мне объяснил, что это наследственная особенность. Мама что-то сделала с собой во время исследований — то ли наделила себя особенностью одного вида, то ли связала себя с ними… он так и не понял…       — Бинго, Маркл. Он не понял. А с тобой — может понять. Он ведь исследователь.       На лице Мериды отразилась боль от многочисленных мыслительных процессов. Давай, думай, Маркл! Ты ведь не делала этого все то время, что Том хотел до тебя достучаться!       Не сказать, что подтверждение собственной важности и правоты не взыграло в Реддле новыми красками. В очередной раз он убеждается в верности своих суждений. Опасная смесь, гремучая. Дай ему волю, и Том окатит девушку, как холодный, отрезвляющий душ.       Это он — всегда желает ей блага.       Это он — помогает ей бескорыстно, прощая все долги, не смотря ни на что.       Это он — знает, что для Мериды правильно, а что нет.       Это он — единственный, кто сможет решить все ее беды, секреты, вопросы.       Это он — будет лелеять ее чудесный, великолепный дар, который нашел ему Тайную комнату.       Это он — и только он имеет право управлять Меридой. Эта власть дана ему по праву сильного! Защитника! Того, кто знает ее с самого детства, и познал всю ее суть!       Только Том мог ее ранить, а девчонка все равно возвращалась, тянулась к нему. Только Мерида могла вызывать в нем самые гадкие, и в то же время самые светлые, на какие он только способен, чувства — и Реддл каждый раз, удивляясь, желал большего. Что это, если не предопределение? Чудо? Alchemical matrimonium — священный брак противоположностей, где один обречен жечь, а другая — восставать из пепла? Что-то, что слишком сложное для его холодного ума, — смесь одержимости и единственно доступной ему формы нежности?       Том начинал верить, — с того самого дня, с того самого «Инсендио», а может и раньше, — что это предначертано им судьбой. Что есть в мире фатализм, и эта их с Меридой связь — рожденное на небесах, сшитое чем-то великим и для великого.       Потому что иначе он не может объяснить, почему девушка, что должна быть по всем законам логики и мироздания счастлива, снова, и снова, и снова возвращается к нему за помощью. Будто лишь Том способен вершить ее судьбу, исправить ее и починить. Сделать все правильно.       Ни Аббот. Ни Пруэтт. Ни Вейлы. Никто — но Он.

Это очередной подарок судьбы! Вселенная скандирует, и Реддл покорно внемлет — ибо избран Он спасти хрупкую невинную душу! Только ему это по силам, ему!

      И поэтому Том не сможет сейчас и никогда оставить ее одну, даже если посчитает самой страшной обузой.       Боже, как она смотрела на него тогда, на сцене, когда тело парализовало «Круциатусом»…       — Я обещаю тебе, что сделаю все, что в моих силах.       Взгляд ее — опять не тот. Не нежный, не ласковый, не благодарный. Сомневающийся. Колеблющийся, опасливый, напуганный, полный отчаяния и боли. Бессильный.       Том опять чувствует в груди раздражение. Неужели теперь для того, чтобы почувствовать удовлетворение, ему нужно, чтобы Мерида даже смотрела на него только по-особенному?       Как это сделать?       — Что? Не смотри на меня так. Я серьезно, — собственный голос звучит по-издевательски язвительно. Не против воли, но по натуре человеческой.       — Прости. Я просто, — она выдыхает, наклоняется к нему ближе, и вот-вот их макушки могут соприкоснуться, — очень боюсь, что это выйдет нам боком.       — Ты о чем? — добавляет Реддл чуть тише.       — О правде, — переходит на шепот Маркл.       О, дорогая Мерида, правда, какой она не была, поставит во всем происходящем точку. Такую, какая Тому будет угодна, и которая сделает тебя счастливой.       — Какой бы она ни была, ты справишься. Помнишь? Не боится тот, кто готов бороться.       Что-то в его словах заложило в сердце Мериды долгожданное зерно веры. Доверие — это важно. Люди не могут быть предначертаны друг другу судьбой, если не доверяют друг другу.       Верь мне, Мерида Маркл. Верь.       — Спасибо.       Простое, чистосердечное, но такое тяжелое. Впрочем, и этого Тому достаточно. От каждого ее «спасибо» важность Реддла преумножается, делает его сильнее.       — Отдохни пока. Встретимся на ужине.       — Хорошо, — кивает девушка, пытаясь слабо улыбнуться, — Как раз есть повод немного развеятся.       — Куда? — слишком уж быстро уточняет Том, отводя взгляд на огонь в камине.       — Я обещала Рубеусу сходить с ним в Хогсмид. Разрешения, подписи… ну, знаешь, это сложно. Я просто сопровожу его, как староста.       — Дойдешь без приключений?       Мерида замирает за полшага до двери и оборачивается. Колеблется — потому что хочется уточнить наверняка, с каких это пор Тому Реддлу настолько небезразлична ее безопасность, планы, жизнь? Слизеринец все еще смотрел на огонь. Будто играл с ним в гляделки — кто кого испепелит раньше? Огонь опалит его ресницы, или он уничтожит его своим взглядом?       — Постараюсь.       Щека дергается. Спазм отдается в уголке губ, и хочет зародиться к неловкую улыбку. После их ссоры…       Том стал слишком внимательным. Неужели он стал учиться вести себя с ней…       …добрее, что ли?       — Увидимся позже, — напоследок говорит она, — И еще раз спасибо, Том. Я…       …тебя…       — …никогда этого не забуду.       Том остался у камина один.       Огонь потрескивал — ровно, без спешки, как что-то, что никуда не торопится и само по себе ни в чем не сомневается. Реддл завидовал огню. Ненадолго, но завидовал.       Мерида ушла, а запах ее духов еще держался у подлокотника кресла, где она сидела. Том не садился туда принципиально.       Он думал.       Собственно говоря, он думал с того самого момента, как Скорогляд — устами самой же Мериды, в этом была особая горькая ирония — подтвердил то, о чем Реддл догадывался. Туман в сознании не возникает сам по себе. Это работа. Чья-то аккуратная, намеренная работа.       Зачем?       Том сцепил пальцы. Вопрос, казалось бы, простой, но с неудобным количеством ответов. Маркл была удобна Вейлу — это очевидно. Но «удобна» — слишком мелко для подобных усилий. Мотив должен быть весомее. Взрослые люди не тратят время на стирание памяти детей ради простого удобства. Возможно — даже на подделку документов и выдавание себя кровным родственником; будто какой-то молодой идиот решает вдруг прикинуться наследником для незнакомцев. «Давно потерянный сын» не так уж отличается от «давно потерянный отец».       Значит — ценность. Что-то в Мериде или при Мериде представляло ценность, которую Вейл хотел либо получить, либо скрыть.       Конечно же, Мерида права — это были бабочки. Реддл знал это с самого начала, и ему для этого не потребовались ни доказательства, ни великочудесные прорицательные способности Маркл.       Слово всплыло само, без усилий, с тем неприятным ощущением очевидности, которое Том всегда испытывал, когда слишком долго смотрел мимо правильного ответа. Ее мать изучала бабочек. Вейл изучал их вместе с матерью — или после нее, или вместо нее, это уже другой вопрос. Бабочки не отпускали Арманду Маркл, и не отпускают дочь. А еще — а Реддл уже находил намеки! — бабочки были связаны с барсучьим факультетом. Это не случайность характера и не сентиментальная причуда магии.       Это нить. И нить эта тянется куда-то, куда Элдред Вейл не хочет пускать девушку раньше времени — или вовсе.       Том встал. Прошелся до окна, посмотрел на дно озера. Зимой оно было похоже на кусок темного стекла — тяжелое, непрозрачное, с чем-то неподвижным в глубине.       Неподвижным.       Пока.       Кто мог бы стряхнуть вековую пыль и рассказать все из первых уст?       Том не думал о том, чтобы спрашивать у Василиска о чем-либо, что не касалось бы Салазара Слизерина. Он был инструментом. Оружием. Реддл так решил это на первой их встрече, и с тех пор пересматривать это решение не собирался.       Но иногда оружие бывает старше своего владельца. И знает больше.       Придется выдержать его смертоносный взгляд вновь. Иначе кто он, если не Наследник?

***

      Хагрид мог рассказывать подруге обо всем на свете — о великанах, магических тварях, историях из детства (в силу своего происхождения многие вещи превращались в целые анекдоты), о вкусной еде или своих однокурсниках и нелепых ситуациях на занятиях, но шли они молча. Вид слегка мятежной, нервно глотающей морозный воздух Мериды подсказывал юноше, что нужно помочь чем-то большим, чем простой прогулкой. С самой первой встречи пуффендуйка ему понравилась. Добрая такая, простая, готовая всегда помочь.       — Слушай, ты сама не своя какая-то, — замечает он, особо не церемонясь. С Маркл надо всегда «в лоб», иначе отмажется очередным…       — Тебе показалось.       Мерлинова Борода!       — Да нет. Ты как будто слизняков наглоталась.       — Ну спасибо, — морщится Мерида, чуть улыбнувшись, — Все настолько плохо?       — Я бы сказал — все настолько очевидно. Расскажешь?       Мерида долго, медленно выдыхает, и молчит. По правде говоря, она бы с большим удовольствием осталась в замке — но, как это обычно бывало от чая Скорогляда, и как он верно подметил, «хорошая легилименция приводит сознание в порядок» — ей до щекотки под ложечкой казалось, будто с Хагридом обязательно надо сходить в Хогсмид.       Когда она переодевалась в одежку потеплее, даже бабочки запестрили крыльями в носа и настойчиво потянулись к двери. Что ж, должно быть, был в этом какой-то смысл.       Рубеус понимает, что ей нужно время, чтобы собраться с мыслями. Они продолжали идти. Мерида чувствовала, как холодный воздух наполняет ее легкие, а мысли об Элдреде Вейле постепенно отступают на второй план. Зима была невероятно ласкова к чужим беспокойствам, а Хагрид — слишком чутким и добрым для того, кто волею шляпы не стал пуффендуйцем.       — Мне кажется, меня все вокруг пытаются обмануть, — наконец выдыхает Мерида. Хагрид удивленно на нее поглядывает.       — Что, прям…все?       — Ну, не все «все», — девушка смотрит на носки своих сапожек, облепленных снегом, и чуть замедляет шаг, — Вот представь, что тебе вдруг скажут, что Арагог не настоящий. Что ты его выдумал.       Рубеус подвис, так что даже коротконогая (в сравнении с юношей) Мерида его почти обогнала.       — Какая чушь! Настоящий он! — искренне возмущается гриффиндорец.       — Вот и я про тоже, — мученически выдыхает Маркл, запрокидывая голову к небу, — Чушь такая. Но вот — раз, и сомневаться начинаешь. А спросить — боишься.       — Не знаю, кому такое нужно, но это точно нехорошо.       Какие же простые, но правильные вещи говорит Рубеус. Мерида еще раз вздыхает.       — В точку.       Снег на подходе к Хогсмиду был рыхлым и влажным — из тех, что мгновенно липнут к подолу мантии и превращаются в холодную воду. Они шли какое-то время молча, и Мерида почти что утонула в собственных мыслях — опять — но вдруг услышала аккуратное, почти неловкое:       — Я, конечно, не мастак советы раздавать…       Рубеус прокашлялся в кулак и продолжил, чуть сгорбившись.       — Но я бы в первую очередь проведал бы Арагога. Ну, знаешь, уже предполагая, что он ненастоящий, и что он мне кажется. И если это действительно окажется каким-то злым обманом, я сердцем почувствую.       Мерида выслушала его и мягко улыбнулась.       — Спасибо, Рубеус. Думаю, ты прав.       У Хагрида сердце большое; больше, чем у обычного человека, и он уверен, в нем хватит заботы и тепла, чтобы помочь Мериде справится с невзгодами. Так что гриффиндорец весь заалел, услышав слова благодарности — что ж, хоть в чем-то он может отплатить подруге за годы помощи с акромантулом.       Хогсмид встретил их украшенными елями и смесью самых разнообразных запахов — зелий, пороха, выпечки, и больше всего — едковатым дымом из труб. Мерида и Хагрид неторопливо шагали вдоль узких улочек и рассматривали витрины магазинов. Местные жители, тепло одетые, с улыбками обсуждали дела, и их голоса смешивались с хрустом снега под ногами. В сравнении с опустевшим замком деревушка была полна жизни, хотя и тут, — из-за отсутствия снующих туда-сюда учеников, — было нелюдно.       Добравшись до северной части Хогсмида, Хагрид приостановился у поворота, ведущего к магазинчику «Клюв и Хохолок».       — Я буквально на минутку, — сказал он, улыбнувшись, — Ты со мной?       Мерида представила мешочек с чьим-то пока еще живым обедом, поморщилась и помотала головой.       — Нет, хочу взглянуть на новые учебники к предстоящему семестру. Иди без меня, встретимся у почты через пятнадцать минут.       Хагрид кивнул и направился в сторону магазина, а Мерида пошла дальше по улице. Вскоре она увидела вывеску «Фолианты и свитки»; с козырька здания опасно свисали сосульки, но зато крыльцо было бережно очищено от сугробов. В витринах, защищенных от непогоды стеклом, уютно разместились с легким налетом пыли множество книг — от раритетных томов с истертыми корешками до сверкающих новинок, обернутых в яркие обложки.       — Добрый день! — девушка вежливо оповестила хозяина о своем визите. Над белобрысой макушкой в шапке раздался звон колокольчика, но никто не спешил к посетительнице навстречу. В магазинчике было тихо.       Мерида сразу же направилась к стеллажам, где лежала литература для учебы. Она внимательно рассматривала корешки книг, пытаясь найти что-то полезное для себя, как вдруг ее внимание привлекла странная картина: хозяин лавки сбрасывал всю маггловедческую литературу в ведро и продавал книги почти за бесценок. Сердце тоскливо заскрипело.       Мерида мотнула головой, строго одергивает себя и вспоминает о цели визита. Со знанием дела она в три шага подходит к шкафу с распродажей, где принялась искать глазами что-нибудь для учебы. И хотя библиотека в Хогвартсе была поистине великолепна, некоторые вещи приходилось приобретать самостоятельно. Сиротам финансовая поддержка от министерства была исключительно в целях поддержания жизнестойкости в юных дарованиях. Вплоть до конца третьего курса каждый галлеон был на строгом счету — и Мерида, признаться честно, была рада, что теперь карманы чуть потяжелели.       Пуффендуйка находит два замечательных томика для занятий Зельеварению и еще раз предпринимает попытку окликнуть хозяина лавки. С лестницы, ведущей на второй этаж, с кряхтением и старческим стоном спускается низкорослая фигура.       — Слышу-слышу, не глухой! Если товар не возьмете, вон за порог! — в крайней степени недовольства громко причитает пожилой мужчина. Мерида в ответ лишь снисходительно улыбается и показывает, что сделала выбор.       Подойдя к стойке для расчета, взгляд Маркл вновь украдкой зацепился за одинокую корзинку.       — Сэр, вы пока посчитайте эти учебники, — говорит девушка, отходя от продавца, который весьма однозначно закатил глаза, — Я на минутку.       Она позволила себе порыться в списанной литературе. На самом деле, по маггловским меркам книжное разнообразие лавки «Фолианты и свитки» было весьма странным — тут тебе и томик о машиностроении, и третьесортный романчик, и неактуальный уэлльский телефонный справочник. Рассмотрев все книги, девушка выпрямилась и вдруг…       Мерида сама не поняла, почему остановилась.       Наверное, дело было в витрине напротив. Она бы ее не увидела, если бы не остановилась у маггловски книг.       Среди обычных перьев и баночек стоял футляр из темного дерева, выстланный изнутри бархатом цвета старого вина. В нем лежали три маленьких флакона чернил — черных, синих и серебристых. Свет лампы скользил по стеклу странными бликами, будто внутри плавало жидкое звездное небо.       Рядом аккуратной вязью было выведено:       «Набор для зачарования текста. Защита записей. Проявление скрытых чернил. Привязка к владельцу».       У Мериды внутри что-то дрогнуло. Вообще-то, она уже купила Тому подарок — красивый инструмент для зельеварения — на манер швейчарского ножа у магглов. Девушка уже дарила такой на день рождения Иридессе, и подруга до сих пор им пользуется. Полезный, удобный, практичный подарок.       Но почему-то эти чернила так сильно напомнили Мериде про Тома — а что будет идеальный подарком, если не такая вещь, что при взгляде на нее — вспоминается человек?       — Сэр, по чем отдадите?       — Пятнадцать галлеонов, — хряхтит мужчина и машет рукой, поторапливая нерасторопную покупательницу.       Том бы…       Мерида резко оборвала мысль, но было поздно. Перед глазами уже всплыл черный дневник — если так подумать, она видела его постоянно.       На краю стола в библиотеке. Под рукой во время собраний старост. В сумке между учебниками. Иногда — прижатым локтем, будто Реддл даже на секунду не хотел выпускать его из виду. Мерида вдруг застыла.       Господи.       Она ведь запомнила это. Запомнила, как часто он касается ее подарка.       Щеки мгновенно вспыхнули жаром, и девушка поспешно отвернулась к другой витрине, будто старикашка мог каким-то образом прочитать ее постыдные мысли. Глупость какая — но все-таки, приятная глупость.       И именно поэтому Мерида поняла, что хочет купить именно его. Даже цена — совершенно возмутительная — не остановила. Когда продавец завернул футляр в плотную темно-зеленую бумагу и перевязал нитью, у Мериды дрогнуло сердце так, будто она совершила что-то непоправимое. Она осторожно прижала сверток к груди.       Том сможет зачаровать свой дневник так, что никто никогда не увидит ни строчки — эта мысль почему-то казалась удивительно правильной. И ужасающе интимной — потому что в этому ему поможет именно Мерида.       Ох. Время!       Гриффиндорец уже ждал девушку, когда та вышла из магазина, и согнулся почти пополам, чтобы рассмотреть ее покупку.       — Чего взяла? — спрашивает он.       — Учебники и кое-что для друга, — кратко отвечает Мерида, покосившись на подергивающийся мешок в руках Хагрида. Она не стала спрашивать, кто в нем трепыхался, а Рубеус не спешил рассказывать. Хоть парнишка и не сильно разбирался в том, что касалось противоречащего великанским причудам слабодушия ведьм и волшебников, но тут сдержался и не стал в подробностях расписывать, кого именно взял для кормежки своего питомца.       Путь обратно до замка был полон разговорами о дуэльном клубе, которого так избегал Хагрид, и рассказов про магических тварей, которых доводилось ребятам приручать за время учебы; особенно Рубеуса вдохновило то, что со слов Мериды уже в следующем семестре его ждет встреча с гиппогрифом.       — Э-эх, жаль, что мне на нем не прокатиться! — звонко хохочет гриффиндорец, а вслед за ним смеется и Маркл. Хагрид удивительным образом вытряхивал из нее все дурное. Стало быть, подумать о том, как вручить Тому подарок, можно и после.       Смех стих, когда они свернули на главную улицу.       Мерида почувствовала это раньше, чем увидела вывеску. Не боль — скорее давление за висками, тупое и упорное, как бывает перед грозой. Голова, которая уже болела с утра, вновь заныла, будто и не было никакого успокаивающего бальзама Скорогляда.       «Кабанья голова». Мерида замедлила шаг.       Она не бывала здесь с того самого раза. Не специально избегала — просто как-то не получалось, да и не тянуло — а зачем?. Таверна стояла, как стояла всегда: немного кривобокая, с вывеской, которую давно пора было подновить, с запахом подгорелого жира и дешевого эля, который просачивался даже сквозь закрытую дверь. Самое обыкновенное место, где ей однажды сказали что-то, изменившее все. Здесь она впервые узнала, что у нее есть отец.       Вечером того же дня Мерида спустилась в Большой зал с тяжелой головой и легким, неприятным чувством, что она что-то упустила. За длинным столом у преподавательских мест сидели оставшиеся на каникулы. Свечи горели ровно, елка у дальней стены отбрасывала длинные золотистые тени, и за прозрачными стенами потолка кружился снег, который на первый взгляд казался настоящим.       Мерида села между перепачканным чернилами Амосом Диггори и тихой Луллабелль Бинс, которая увлеченно нарезала пирог на крошечные кусочки.       Когда к общему столу присоединился Бастиан, он поднял бокал с тыквенным соком и торжественно, с ленивым, бахвальным ехидством пожелал всем приятного аппетита, а затем подмигнул пятикурснице мисс Паддифутт, что вся заалела под его взглядом. Том сел за стол позже всех. Посмотрел на Мериду коротко, с вопросом — как? — она чуть качнула головой — потом. Он кивнул и занялся тарелкой.       Напротив, через весь стол, Миртл Уоррен ела суп, низко склонившись над тарелкой, будто боялась, что ложка выпадет из рук. Ее жидкие волосы свисали по бокам лица, и она то и дело поправляла очки, которые норовили съехать на кончик носа.       — Сегодня опять какое-то чудовище ревело в женском туалете гостиной, — негромко, но с отчетливой усмешкой протянула Оливия Хорнби, деловито поправив темно-синий галстук.       Она сидела по левую руку от Миртл, склонившись к ней, как маленький злой зверек. Мерида краем глаза заметила, как Миртл вздрогнула, но не подняла головы. Оливия обернулась к Севелинн Блоссом, сидевшей рядом, и добавила, чуть повысив голос, будто специально, чтобы соседка услышала:       — Впрочем, это наверняка была наша Плакса. Опять. Мамочка и папочка не захотели забрать ее домой на каникулы — а нам, видите ли, мучится теперь каждую ночь от этого страшного воя…       Мерида почувствовала, как внутри поднимается глухое раздражение. Она сжала вилку, собираясь вставить слово, но Луллабелль вдруг громко чихнула, и момент рассыпался. Миртл по-прежнему не поднимала глаз. Оливия, как ни в чем не бывало, принялась обсуждать с Севелинн предстоящие экзамены, и Мерида выдохнула, оставив попытку вмешаться.       Подобного раньше она не замечала. Надо бы донести этот момент до Эвы и Закари, когда они вернутся.       С другой стороны стола тем временем тихо ужинали слизеринцы. Том сидел рядом с Лестрейнджем. Он не смотрел на нее открыто, но Мерида знала: каждое ее движение, каждый вздох не ускользали от его внимания.       После ужина, когда студенты начали подниматься из-за столов, Том подошел к ней сам.       — Маркл, — окликнул он светловолосую, — Идем, поговорим.       Они вышли вместе и остановились в коридоре у статуи, которую Мерида в темноте всегда немного побаивалась.       — Возможно, тебе не терпится обсудить дела насущные, но завтра Рождество. Отдохни.       — Я в порядке, — ответила опешившая Мерида, чувствуя, как внутри все сжимается от непрошеной заботы. Как? Как ей отдыхать? Да пуффендуйка вся на иголках!       — Если ты продолжишь копаться в своей голове прямо сейчас, ни к чему хорошему это не приведет, — возразил Том без жестокости, просто констатируя факт, — Не усложняй себе жизнь тем, что все равно не сможешь изменить за одну ночь.       Том был прав. Она устала. И впереди, если вспомнить о том, какого это быть — обычным человеком, были праздники, подарки, тишина и снег за окнами.       — Ты прав, — произнесла Мерида с тяжестью в голосе, — До завтра?       — До завтра.       Она кивнула ему, развернулась и пошла обратно к выходу из Большого зала. К ней тут же присоединился Амос Диггори — он что-то весело щебетал про профессора Флитвика, который обещал научить его особому заклинанию для перьев (уж не после того, как Диггори устроил на его занятии катастрофу?), — и Луллабелль Бинс, которая молча шла рядом и только изредка поправляла съезжающую заколку в волосах.       — Вы сегодня грустная, мисс Маркл, — заметил Амос, заглядывая ей в лицо. Невинная, и столь очаровательно-занимательная привычка детей обращаться к ней «мисс» неустанно напоминала Мериде о том, что она, между прочим, уже совсем взрослая.       — Немного устала, Амос, — ответила Мерида, и он, кажется, поверил, — Но завтра мы всех хорошенько отдохнем. Предлагаю собрать паззл и сварить на эльфийских кухнях горячий шоколад. Как вам идея?       — Да! — воскликнул он, — А на утро — подарки!       — Подарки, — эхом отозвалась Луллабелль, и губы Мериды сами собой сложились в улыбку. Не такую широкую и яркую, как раньше, но вполне искреннюю.       Том, уходя, тоже «улыбался» своим мыслям. Хотя бы на одну-две ночи Мерида не будет лезть в его личное расследование — а иначе зачем ему изображать из себя такую добродетель?       После ужина в гостиной Слизерина было тихо. Камин горел, но света давал мало — скорее грел, чем освещал, и лица сидящих в креслах казались вырезанными из темного дерева. Том сидел в дальнем углу, положив ногу на ногу, с книгой на коленях, которую не читал. Лестрейндж, напротив, даже не пытался делать вид, что занят чем-то полезным — он развалился в кресле, закинув руки за голову, и смотрел в потолок, где медленно вращались тени от пламени.       — Я сегодня снова пытался с ним поговорить, — сказал Бастиан, не глядя на Тома, — Молчит.       — Надо зачаровать его на болтовню, как второго, — вымученно выдыхает Том, — Но для этого нужно достать алхимических ингредиентов.       — Второй тоже «ничего нового не вспомнил, сэр», — скривился Лестрейндж и чуть приподнял голову, чтобы взглянуть на Тома сквозь полумрак, — Удивительно, правда? Доспех, который не закрывает рот ни на секунду, когда речь заходит о погоде или о том, как скучно стоять на посту, вдруг становится немым, как… ну, как его коллега.       — Может, он действительно не знает.       — А может, знает, но не хочет говорить, — Бастиан помолчал, — Феноменальное зачарование, друг мой. Стражи верны нам. Тебе, мне, Абраксасу. Даже Розье.       — Я знаю о твоей бескрайней любви к Эстебану, — поморщился Том, не глядя на друга, — Но позволь уточнить — особые интонации в голосе у тебя от тоски по нему, или по какой-то конкретной причине?       — Ну конечно же, я просто обожаю нашего душеньку-ловца. Ах, как он смотрелся на метле! Все сборные завидовали. Такая потеря для команды. Трагедия, друг мой! Но при всей моей любви к Розье — есть единственный вариант, при котором страж не будет говорить.       — Я понял, о чем ты. Можешь не продолжать. Тоже об этом думал.       Единственный вариант, при котором страж не будет говорить — тот, при котором он будет оставаться верен своему хозяину. Любому из четырех — ведь именно таким был их общий уговор, когда было принято решение обезопасить кузницу от посторонних.       Тому была неугодна эта мысль. Действовать за спиной у своих собратьев…       Но. Эстебан, будучи одним из верных общему делу Рыцарей, мог оперировать не по собственной воле. Том никогда не признает этого вслух, и Лестрейндж — тоже, но они оба согласны с мнением Малфоя на этот счет. Абраксас сказал это им перед своим отъездом, и слова впечатались в сознание крепко-накрепко.       «Вы знали, что Эстебан зависим от матери, а она — от Грин-де-Вальда. И все равно настояли на его активном участии в его планах. Вам не кажется, что если бы Эстебан и был в чем-то замешан, то точно не потому, что вы его от этого плохо отговаривали?»       Взгляд тогда у Малфоя был такой…       Ну, что ж. У него есть полное право злится. Его лучший друг исчез, никого не предупредив. Подумать только, — а ведь у Абраксаса на этой почве случился самый настоящий взрыв, — что мадам Винда Розье спохватилась о сыне спустя неделю, как он покинул школу. В тот злополучный день, когда она обратилась с этим вопросом к Малфою, тренировочные манекены и все какое-никакое убранство кузницы пришлось восстанавливать усилиями всего «клуба».       В какой-то степени он винил Лестрейнджа и Реддла. Но в первую очередь — мадам-проклятую-суку-Розье. Напоследок, на сладкое — себя тоже.       — Подумаем об этом, когда будет что-то о нем известно, — в который раз предложил альтернативу Том. Лестрейндж устало кивнул, но в душе, конечно же, не согласился, и завтра — продолжит выпытывать у доспехов правду, хотя тоже все прекрасно понимал.       Потому что это было единственным рациональным сейчас решением. Потому что Эстебан не оставил после себя ни одной весточки. Даже палочку, от которой он предусмотрительно избавился, забрала Винда Розье.       Чертовщина. Вокруг — сплошная, беспросветная чертовщина. И разумеется, Том собирается погрязнуть в ней с головой, потому что оповещает Лестрейнджа будничным тоном:       — После полуночи направлюсь к Василиску. Нужно кое-что узнать. Ну, или хотя бы попытаться.       — Сегодня, значит? — спросил Бастиан, перебивая его мысли. Он сел прямо, положил локти на колени и уставился на Тома в упор полными любопытства глазами.       — Да.       — И ты мне об этом говоришь?       — Предупреждаю, — поправил Том, и в его голосе проскользнула едва заметная тень раздражения.       — Ого, и зачем? Разве наш великий и могучий Лорд всея и всех Том Реддл не действует всегда самостоятельно, без предупреждения? М-м?       Нашел, чем развлечься! Том цокает, прищурив глаза — ну точно детеныш василиска.       — Довожу до твоего сведения, Лестрейндж, что в прошлый раз, действуя самостоятельно, я не предполагал, что встречу настоящего василиска, на чей взгляд буду иметь какой-то метафорический иммунитет. И именно из-за того, что он абсолютно точно метафорический, а пасть с клыками — настоящая, я вижу рациональным решение предупредить тебя. Как минимум, чтобы если чудовище решит прогуляться по замку, ты был предупрежден.       Бастиан усмехнулся, но усмешка вышла какой-то излишне веселой для темы разговора. Он покачал головой, провел рукой по волосам, будто пытался собраться с мыслями, и все же нашел в себе силы для привычной ехидцы.       — И, дай угадаю — чтобы твой хладный труп нашли как можно скорее, пока он не остыл? — спросил он, и голос его звучал почти ласково, — Клянусь, дружище, я вручу его милой мисс Маркл незамедлительно. Для прощального поцелуя.       — Иди ты к черту, — беззлобно отозвался Том, но Бастиан только усмехнулся и снова откинулся в кресле, довольный произведенным эффектом.       Бастиан шутит. Бастиан всегда шутит. Но где-то внутри, на самом дне, куда не заглядывают даже самые близкие, кольнуло холодной, острой иглой.       Хладный труп? Вот еще.       Том не умрет.       Мысль эта пришла неожиданно, но, когда он ее осознал, она показалась ему единственно возможной. Он — избранный. Тот, кто исправит этот поломанный, сошедший с ума мир. Тот, кто превзойдет Салазара Слизерина, и Основателей, и Мерлина, и всех, кто был до них. Он создан для великих свершений.       Разве смерть может его коснуться так рано — или вообще? Разве не отдавали себя лучшие умы истории ради того, чтобы их запомнили?       Нет.       Он не умрет.       Страх смерти, такой знакомый, такой въевшийся в кожу с детства, когда бомбы падали на Лондон и приют Вула содрогался до основания, — куда он делся? Том помнил этот страх. Он помнил, как прятался под кроватью, зажимая рот ладонями, чтобы не закричать. Как смотрел на тьму за окном и думал: а вдруг завтра не наступит?       А теперь?       Он смотрел в огонь и не чувствовал ничего, кроме холодной, звенящей решимости. Когда это изменилось? Когда он узнал о крестражах? Когда понял, что бессмертие возможно, если ты достаточно смел и достаточно умен, чтобы заплатить нужную цену? Или раньше — когда впервые поверил в собственную исключительность, в то, что мир без него не может, не должен, не имеет права существовать?       Том перевернул страницу, хотя не прочел ни слова. Бастиан, как ни странно, больше не шутил.       — Дай знать, когда вернешься, — сказал Бастиан наконец, усмехнувшись. Для своих это означало, что юноша говорит от всей души по-дружески, — Мне ужасно скучно, так хоть расскажешь, о чем потолкуете.       — Хорошо, — ответил Том, закрывая книгу.       Он поднялся, подошел к камину, бросил взгляд на пляшущие языки пламени и, не оглядываясь, направился к выходу из гостиной по направлению к своей комнате.       Там Реддл прождал до полуночи.       В его комнате было холодно — когда слизеринец вернулся, камин он так и не зажег. Он сидел в кресле, глядя на окно, за которым колыхалась озерная гладь, и перебирал в голове все, что случилось за последние дни. Эстебан. Мерида. Туман, скрывающий что-то, что можно было бы назвать ее жизнью. Вейл, чья улыбка на колдографии из газеты казалась слишком правильной.       Он вырезал ее около года назад, когда Маркл похвасталась перед всеми, что ее отца упомянули в одной из статей — мол, речь о каких-то раскопках, затерянных артефактах…       Невероятно интересная жизнь у этого Вейла, однако — Том и сам бы себе такой пожелал. И не менее интересными должны оказаться его грязные секреты.       Он не зажигал свечей — ему не нужен был свет, чтобы видеть. Глаза привыкли к темноте.       Когда часы в замке пробили двенадцать, Том поднялся. Накинул мантию, взял палочку и вышел в коридор.       Хогвартс спал. Только привидения изредка проплывали сквозь стены, не обращая на него внимания. Он шел по пустым лестницам, беззвучно ступая по холодному камню, и думал о том, что ему предстояло сделать.       Женский туалет на третьем этаже был пуст. Том прошел к раковинам, остановился перед той, что хранила на себе змею. Произнес слово.       Камень разошелся беззвучно, и темнота внизу выдохнула на него тысячелетней прохладой.       Где-то внизу, в глубине, лежало то, что он искал. Василиск. Ответы. Или смерть. И как бы сильно ему не хотелось спуститься в Тайную комнату, он остался стоять на месте, бросив вызов тишине, когда понял, что она затягивается.       — Василис-с-ск…       Шипящий, тягучий, как патока, парселтанг сорвался с губ. Слова ударились о каменные стены подземелья, ушли вглубь, где тьма была плотнее, чем смола, и замерли. Ни ответа. Ни шороха чешуи. Ни огней в темноте.       Он повторил. Громче, требовательней, с тем приказным холодом, который заставлял людей подчиняться. Тишина стала тяжелой — такой, что уши заложило, и Том услышал, как кровь стучит в висках.       Минута. Другая. Третья — и показалось, что время вытекло из него, как вода из треснувшего кувшина. Реддл уже решил, что сегодня ничего не будет. Что василиск спит слишком глубоко, или не хочет говорить, или просто не слышит его здесь, наверху, где пахло мылом и дешевыми духами.       И наконец — звук. Огромное тело медленно, с мучительной неохотой поднималось из глубины навстречу. Том не смотрел в бездну, но чувствовал это каждой клеткой, каждой костью, каждым нервом, натянутым до предела.       — ТЫ ЗС-С-СВАЛ…       Голос раздался из темноты, и Том не понял, прозвучал он в ушах или прямо в голове.       — Звал, — ответил он, не повышая голоса.       — ТЫ НЕ С-С-СПУС-СТИЛСЯ…       — Не спустился.       Василиск помолчал. Дыхание его стало медленнее, будто он обдумывал ответ, взвешивал, стоит ли вообще продолжать этот разговор.       — ТЫ БОИШ-ШЬС-С-СЯ, НАС-СЛЕДНИК.       — Нет. Я жду твоего одобрения, позволения. Ты страж, а я — гость, пускай и Наследник. Есть правила.       — ПРАВИЛА… — одобрительно повторил василиск.       Темнота шевельнулась. Золотые огни вспыхнули — сначала далеко, у самого края провала, потом ближе, и еще ближе, и вот уже огромная голова поднялась над полом, чешуя блеснула.       Отлично. Взгляд не убивает — уже что-то хорошее.       — ГОВОРИ, — прошипел страж, — ЧЕГО ТЫ ХОЧЕШ-Ш-ШЬ?       — Я хочу знать, известно ли тебе что-то о бабочках, обитавших когда-либо в замке, — сказал Том, не отводя взгляда от смертоносных глаз, — Те, что появляются и исчезают, не оставляя следа.       Василиск медленно склонил голову, и в его позе проступило напряжение, которого Том не видел в прошлую встречу.       — ОНИ БЫЛИ ЗДЕС-С-СЬ, — голос змеи стал тише, словно она говорила сама с собой, вспоминая что-то далекое, почти забытое, — ДАВНО. ОЧЕНЬ ДАВНО. Я БЫЛ МОЛОД И МОГ ПОЛЗАТЬ ПО ЗАМКУ, ИС-С-КАТЬ ИХ, ОХОТИТЬС-С-СЯ. ОНИ ПОЯВЛЯЛИС-С-СЬ ВЕЗДЕ — В БАШ-Ш-НЯХ, В ПОДЗЕМЕЛЬЯХ, В ЗАЛАХ, ГДЕ СОБИРАЛИС-С-СЬ УЧЕНИКИ. И КАЖДЫЙ РАЗ, КОГДА Я ДУМАЛ, ЧТО НАС-СТИГ, ОНИ ИС-С-ЧЕЗАЛИ. БУДТО ИХ И НЕ БЫЛО. МЕРЗКИЕ СОЗДАНИЯ…       — Тебе они были не по душе, — заметил Том.       — Я ИХ НЕНАВИДЕЛ, — прошипел василиск, и в его голосе впервые прозвучало что-то человеческое — злость, обида, бессилие, — ОНИ ДРАЗ-З-НИЛИ МЕНЯ. УС-С-КОЛЬЗАЛИ…       — Откуда они взялись? — спросил Том, — Были ли они чьи-то?       — ЖЕНЩИНЫ. ОС-С-НОВАТЕЛЬНИЦЫ, КАК И МАС-СТЕР…       — Пенелопа, — подсказал Том с тенью надежды в голосе, но василиск его проигнорировал, продолжив тихий шепот.       — ОНА ТОЖЕ ИС-С-ЧЕЗАЛА.       — Как бабочки?       — ИНАЧЕ. ИС-С-ЧЕЗАЛА — И ПОЯВЛЯЛАС-С-СЬ ТАМ, ГДЕ Я НЕ МОГ ЕЕ НАЙТИ. ГДЕ НИКТО НЕ МОГ ЕЕ НАЙТИ.       — Ты знаешь, где это «там»?       Василиск медленно покачал головой, и чешуя заскрежетала о камень.       — ЗНАЛ БЫ — СТЕР В ПЫЛЬ. НО ГРЯЗНОГРОВНАЯ УМЕЛА ПРЯТАТЬС-С-СЯ…       — Грязнокровная? — переспросил Том, нахмурившись, — Основательница Хогвартса была магглорожденной?       — ГРЯЗЬ…ОЧИС-СТИ ЗАМОК, НАС-С-СЛЕДНИК. Я НЕ С-СТАНУ ЖДАТЬ ДОЛГО…       Василиск не ответил. Он смотрел в пустоту перед собой и молчал — так долго, что Том уже решил, что разговор окончен.       Василиск замолк. Голова медленно поплыла вниз, огни потухли, и Том остался один на один с дырой в полу, откуда тянуло холодом и забвением.       Он хотел задать еще вопросы. Но спугнуть момент, потерять доверие и лояльность змея, который не воспротивился ответить на зов — было бы страшным кощунством.       Реддл постоял еще немного, прислушиваясь к тишине, когда убедился, что змей действительно уполз в недра замка. Затем наклонился, коснулся пальцами края раковины и провел по гравировке змеи. Каменная плита медленно поползла на место, закрывая провал, возвращая туалету его убогую, привычную реальность.       Василиск знал не все. Или не захотел говорить все. Или не мог — потому что само время стерло эти воспоминания, превратило их в пыль и пепел. Но Том узнал достаточно. Женщина-основательница, исчезавшая туда, где никто не мог ее найти. Бабочки, которые дразнили чудовище и ускользали в тот же миг. Пенелопа Пуффендуй — та, кто…       …пользовалась Тайной комнатой. Так же, как пользуется Мерида.       Что ж, Тайная комната была не единственной «особенностью» Хогвартса. И не одному лишь Салазару Слизерину иметь секреты. Разница только в том, что магглорожденная старуха, жившая сотни лет назад, не удосужилась оставить за собой ничего толкового!

***

      Мерида открыла глаза, посмотрела в потолок спальни, который сегодня казался особенно высоким, и поняла: праздник пришел, а она его не чувствует. Ни тепла. Ни ожидания. Ни того странного, щемящего чувства, будто сегодня точно случится что-то хорошее.       Рождество — это, наверное, не ее праздник.       Она оделась и пошла в совятню первой, еще до завтрака. Подарки ждали в коробке под кроватью со вчерашнего вечера — Мерида перекладывала их, перевязывала, проверяла, все ли на месте, и каждый раз, когда руки касались свертка, подписанного «Тому», внутри что-то екало. Потом.       Совятня пахла перьями и холодом. Мерида развязала мешок и начала доставать свертки один за другим — и хорошо, что в Хогвартсе было полным-полно общедоступных почтовых сов. Иридессе — набор новых колбочек для микстур. Алисандеру — новейший справочник по квиддичу, который он очень хотел для коллекции. Сестрам Пирсли — сладости из «Сладкого королевства», две большие коробки, чтобы не пришлось делить. Норману Оклонду — редкое семечко тропической плюмерии, которое удалось достать совершенно случайно, на ярмарке в Хогсмиде. Фабрисии Нотт — журнал по прорицанию.       И последние два — для Рувиана и отца.       Она достала их из коробки, положила на стол, зачем-то разгладила ленточки. Книги мистера Саламандера о фантастических тварях. Мерида верила, что они проведут Рождество вместе, и она вручит их лично, поэтому упаковка была красивой. Сейчас эта вера казалась глупой, почти обидной.       Маркл написала короткие записки, еще до последних событий. Рувиану — теплую, с пожеланиями здоровья и интересных экспедиций. Отцу — более сдержанную, почти официальную, но с искренностью, которую не подделать: «Спасибо за все, что вы для меня делаете. Надеюсь, в следующем году мы сможем встретиться».       Зачем отправлять их?       Чтобы не подавать виду, дура.       А может, они с Томом ошиблись? Тогда — подарки вдвойне важны. Ах, как Мерида могла сомневаться в своей семье?..       Совы улетели, и Маркл проводила их взглядом до тех пор, пока они не превратились в маленькие точки на фоне серого неба.       — Ну вот, — сказала она пустоте и улыбнулась. Не весело, не грустно — никак. Внутри было пусто.       Том был прав — ей стоило отдохнуть. Но мозгу совершенно не отдыхалось.       

***

      Внутренний дворик замка превратился в маленькое снежное королевство. Амос Диггори, Маршал Грегорович и Плюм Паддифут лепили снеговика уже третий час — огромного, почти с Хагрида ростом, с ветками вместо рук и шарфом Пуффендуя на шее. Амос командовал, Маршал таскал снег, Плюм прилаживал пуговицы из камешков.       Они смеялись так громко, что эхо разносилось по всему двору. Иногда к ним подлетал снежок от невидимого противника (скорее всего, Пивза) — и тогда начиналась война, крики, визг, и снеговик оставался без носа, который кто-то случайно сбил, целясь в Маршала. Потом снова мирились, лепили новый нос, прилаживали ведро на голову и отходили, скрестив руки на груди, оценивая результат.       Напоследок, когда ноги и руки начали неметь и настала пора отогреваться в замке, Амос приладил ветку-руку повыше, чтобы снеговик махал прохожим. Маршал отступил на шаг, прищурился.       — Знаешь, — сказал он, — а он на профессора Диппета похож. Колпака только не хватает.       — Сдурел?       — Точно. Та же лысина.       Плюм не выдержала и засмеялась так громко, что эхо разнеслось по всему двору.       — Вот как увижу его за ужином, скажу, — подмигнул Маршал.       — Не скажешь, — парировал Амос.       — Спорим?       — На две школадные лягушки и ленту шипучек.       — Идет.

***

      Оливия ненавидела Миртл Уоррен не за то, что она сделала — а за то, чего не сделала.       На втором курсе Оливия решила пошутить. Не зло, в общем-то — так, по-дурацки. На хеллоуинском пире она подговорила мальчишек подлить в пунш безобидного зелья смеха — в тот кувшин на краю факультетского стола, где обычно сидела Миртл. Ожидалось, что все попадают, обхохочутся, и Миртл наконец перестанет строить из себя обиженную королеву драмы. Но зелье оказалось бракованным — кто-то из когтевранцев перепутал ингредиенты, и вместо смеха гости начали рыдать. Миртл — противнее всех. Она рыдала так громко, так надрывно, что испортила вечер всем. Оливию вычислили. Профессор Флитвик снял баллы, староста Когтеврана — отчитал, родители написали гневное письмо.       Но Миртл — Миртл не сказала ничего. Даже когда Оливия ждала, что та пожалуется, настучит, устроит сцену — Миртл молчала. А потом перестала замечать Оливию, как будто та была пустым местом.       Да что она себе позволяет, эта невыносимая плакса?       Хорнби решила — эта дура заслуживает наказания.       Поэтому, когда Миртл Уоррен спустилась в гостиную Когтеврана рано утром, чтобы забрать из-под ели подарок от родителей, то не нашла знакомой коробочки. Она точно должна была быть здесь, потому что когтевранка видела, как домашние эльфы бережно ее оставили.       — Странно, — прошептала она, обходя комнату. Заглянула под скамьи. За диван. Под стол. Ничего.       А потом нашла разорванную упаковку в камине. Не заметила сразу, потому что ярко-красная бумага, — наверняка дорогая, родители потратились, — стала черной от сажи.       Камин не был разожжен. Свертки валялись в золе, упаковка разорвана, ленты растоптаны. Внутри — новая мантия и мазь от прыщей и сборник со стихами. Все перепачкано сажей, втоптано в грязь, раздавлено.       — С Рождеством, Уоррен, — раздалось с лестницы. А затем Оливия ушла, оставив Миртл одну, чтобы услышать, как за дверью Уоррен громко-громко заплачет.

***

      Бастиан Лестрейндж пропустил рождественский обед.       Он поднялся в совятню, когда все уже сидели за столом, и долго выбирал сову — самую быструю, самую надежную. Неясыть смотрела на него желтыми глазками, не мигая, и выглядела вполне себе коренастой для той ноши, что подготовил для нее слизеринец.       — Ты? — спросил он. Сова не ответила, — Ты.       Он дал ей в лапы охапку омелы и рябиновых веток, обвязанную лентой. Прикрепил записку без подписи.       — Лети, — сказал он.       Сова сорвалась, взмахнула крыльями и улетела. Бастиан не стал задерживаться и направился обратно в замок. Стоило проверить, как там поживает Реддл — а вдруг он решил совсем осмелеть и отправиться в Тайную комнату посреди дня?

***

      Том спустился в Запретную секцию затемно.       Он брал книги, которые раньше не удостаивались его внимания — фолианты по истории Хогвартса из категории «не совершенно секретно», дневники бывших директоров, записи архитекторов, чьи имена никто не помнил. Пенелопа Пуффендуй упоминалась в них редко. «Основательница факультета» — в одной. «Была известна своей добротой» — в другой. «Местонахождение могилы не установлено» — в третьей. Том перелистывал страницу за страницей, искал зацепки, но находил только пыль.       Может ли быть, что раз о судьбе женщины известно столь мало, то безымянный склеп из рассказов Мериды как-то с ней связан? Вполне. Было бы славно проверить эту теорию, но — как?       Мерлинова борода, ему бы готовится к ЖАБА…       В какой-то момент он вспомнил о портретах — опять. Но он уже обращался к Салазару Слизероину — тому, который висел в рамке в гостиной факультета. Волшебник смотрел на него с полотна каждый день, и Том иногда ловил себя на мысли, что в глазах основателя мелькает что-то живое. Как и давным-давно, Реддл вновь подошел к портрету и задал вопрос, но ответа не последовало.       — Добрый день, сэр. Вы знали Пенелопу Пуффендуй?       Портрет молчал. Глаза основателя смотрели куда-то в сторону, поверх его головы.       — Сэр? — повторил Том.       — Я не верю в равенство. Некоторые люди рождены для большего, чем другие.       Ожидаемо.       Том отступил на шаг. Он знал, что изображение древних магов — не те же картины, что современные ожившие портреты. Они транслировали то, что было заложено в них при жизни: идеи, лозунги, обрывки фраз, мудрость. В остальном они были бес-по-лез-ны.       

***

      В этом году уехали все, и остался только Хагрид. Его кровать была самой большой, у окна, и коли уж полувеликан занимал собой положенное полувеликанское пространство, то сосед у него был ровно один. По иронии судьбы (или холодному расчету старост) Томби Чесноук слышал только правым ухом — а потому вопрос о громком храпе Рубеуса был заведомо закрыт.       Да, Хагрид остался один. И потому — осмелел.       Из мешка Арагог выбрался не сразу. Потом перебрался на подоконник, стукнул лапой по стеклу — раз, другой. За окном темнело, и в стекле отражались они оба: огромный мальчишка и паук размером с кошку. Оба — несуразно большие и по-своему непонятые.       — С Рождеством, дружище, — прошептал Хагрид, заботливо отсыпая Арагогу сушеных муравьев. Главное угощение, «живое», акромантул получил еще днем.

***

      В Большом зале горели свечи. Не парящие, как на торжествах, а обычные, восковые — их поставили на столы плотными рядами. Ель чуть шуршала, позвякивала елочными игрушками о деревянных ангелочков. За окнами падал снег. Медленно, будто его кто-то процеживал сквозь сито.       За длинным преподавательским столом сидели Диппет, Дамблдор и Скорогляд. Студенты сидели вместе с ними — в беспорядке мантий разных цветов, который выглядел почти как насмешка над обычными школьными правилами.       Диппет поднялся первым.       Он говорил тихо, чуть гнусаво. О традициях. О том, что Хогвартс — это не стены, а люди. О том, что в этом году школа потеряла многое, но сохранила главное. Мерида слушала вполуха — она знала эту речь почти наизусть, Диппет повторял ее каждый год, меняя только имена и даты. Такую же он говорил и на встрече выпускников. Сердце неприятно царапнуло.       Дамблдор поднялся следующим. Встал, оперся ладонями о стол, обвел взглядом присутствующих.       — Я не буду произносить длинных речей, — сказал он, и в тишине его голос прозвучал неожиданно громко, — Только одно. Мир, в котором мы живем, меняется. Не все эти изменения нам по нраву. Не все мы их принимаем. Но единственное, что остается неизменным, — это то, что мы здесь. Вместе. Держитесь друг друга. Даже когда кажется, что вокруг одни враги — Хогвартс будет для вас домом, в котором всегда будут рады.       Он поднял бокал. Все подхватили. Звякнуло стекло, кто-то чихнул, и напряжение, повисшее было в воздухе, чуть отпустило.       — За мир, — добавил между делом Дамблдор, — И за спокойствие. Обе эти вещи — хрупкие, а потому берегите их, друзья.       Том не пил. Он смотрел на Дамблдора и слушал не то, что тот говорил, а то, что сквозило между слов. «Держитесь друг друга». Да. Это он и так знал. «Мир меняется». Тоже не новость. Но что-то в голосе профессора — усталое, почти беспомощное — заставило Тома задуматься. Дамблдор, казалось, не верил в то, что говорил.       — А теперь, — Дамблдор опустился на место, и его голос стал почти обычным, — за тех, кто в этом году заканчивает школу.За всех, кто скоро выйдет за эти стены. Желаю вам закончить с отличием. И добиться всего, чего хотели.       Бастиан усмехнулся, поднял бокал, чокнулся с Томом, который даже не пошевелился. Мерида заметила, как его пальцы сжались на ножке бокала, а потом разжались.       — Не отказался бы от места в Министерстве — надеюсь, так и будет написано на документе о сдаче ЖАБА. А ты бы чего хотел? — спросил Бастиан тихо, чтобы никто, кроме Тома, не услышал.       — Того, чего нельзя добиться в этих стенах, — ответил Том, не глядя на него.       В голове уже закрутилась мысль. Она была для Реддла не нова, но до сих пор идея спала где-то глубоко, а теперь вдруг проснулась, потянулась и встала во весь рост. «Выйти за рамки» — простая себе фраза, ничем не примечательная; каждый преподаватель был обязан хотя бы раз озвучить ее студентам на своем уроке, дабы воспитать в учениках нетривиальность ума. С другой стороны, почему фраза не может стать чем-то большим, чем просто советом?       Хогвартс был рамкой. А за рамками — лежали ответы.       Ради Мериды и ответов на загадку, которую Реддл уже принципиально должен решить, придется нарушить школьные правила.

***

      Ее опять затошнило, на этот раз сильнее прежнего. Голова кружилась и Мерида совсем перестала что-либо соображать. Бог знает, сколько она просидела так у себя в комнате, но одно можно сказать точно — когда пуффендуйка очнулась от очередного кошмара в полудреме, глаза ее тянуло от иссохших слез, а за окном уже темнело. Успокойся, Маркл, тебе нужно найти в себе силы и с кем-нибудь поговорить. Развеяться. Прогуляться с Хагридом, угостить вкусностями младших, написать друзьям письма. Надо собраться, в конце-то концов! Реддл сообщит, когда настанет время действовать. А пока — можно подумать на тем, что день рождения Тома уже через пару дней.

***

      Мадам библиотекарь оставляла свой пост на каникулы. Вместо нее за книгами наблюдала, восседая на вельветовой подушечке, неестественно большая жирная жаба. Возвращаешь книгу, а она ставит языком штамп в читательском билете. Не уложился в сроки? Ничего страшного, об этом тоже обеспокоились заранее, и научили миссис Пимпл (так звали жабу) присасываться языком ко лбу учеников. На месте поцелуя вырастала лужайка из прыщей, и она украшала лицо книголюба-негодника до возвращения с каникул библиотекаря, которая с превеликим удовольствием поснимает баллов с факультетов по количеству гнойников на лбу.       Собственно, Том в эти дни почти не выходил из библиотеки. Он брал архивные статьи, возвращал, брал новые. Пирамиды из газет росли на его столе, и миссис Пимпл, казалось, перестала его замечать — только булькала горлом и устраивалась на подушечке поудобнее.       Спать Реддл ложился под утро. Сны не приходили.

***

      Между Рождеством и Новым годом Мерида трижды спускалась в Выручай-комнату. В первый раз — чтобы перечитать письма отца. Во второй — чтобы не думать о Томе. В третий — потому что ей больше некуда было идти. Комната каждый раз встречала ее по-разному: то уютным креслом у камина, то окном, выходящим на замерзшее озеро, то просто тишиной. Мерида садилась, сжимала в руках шарф, который грел, но не согревал, и ждала. Чего — она не знала.

***

      Тридцать первое декабря Мерида встретила в Выручай-комнате. Подарок лежал в руках, завернутый в подарочный пергамент. Казалось, что вручить его будет легко. Зайти, сказать, улыбнуться и уйти. Три действия, ничего сложного. Мерида прорепетировала это в голове, наверное, раз пятнадцать. Не помогло.       Она помнила день рождения Тома всегда. В приюте они не отмечали — только миссис Коул иногда давала лишний кусок пирога и говорила: «Расти порядочным членом общества». В Хогвартсе Том сам не напоминал о дате, но Мериде это и ненужно было. Тридцать первое декабря. Последний день года. Она думала, что это грустно — родиться в день, когда все подводят итоги. Том не соглашался. Он говорил: «Это лучший день, потому что завтра все можно начать с чистого листа» — хотя, в целом, само понятие праздника не понимал. В душе — любил, ведь это повод получить внимание (до которого слизеринец был жаден что тогда, в детстве, что сейчас), но все равно не понимал.       Потом Том пришел, — по приглашению, минута в минуту, — и Маркл почувствовала, как мысленный сценарий немедленно рассыпался, стоило ему только открыть дверь. Он всегда так делал. Существовал в пространстве с какой-то нечестной уверенностью, которая выбивала почву из-под ног у всех вокруг.       Что ж, ладно. Во всяком случае, в присутствии Тома становилось парадоксально легче не думать над всякой жизненной дрянью. Вообще, мысль хорошая, даже не удручающая - но лицо Маркл, должно быть, так скривилось, что Реддл не сдержался:       — Что за взгляд такой? Ты попросила меня быть тут в половину восьмого, — сказал Том вместо приветствия, оглядываясь. Выручай-комната сегодня подготовилась к нему так же тщательно, как Мерида: две кружки на столе, камин, кресло цвета старого вина и диван у дальней стены, свежий букет из еловых веточек на столе; но также — праздничные светильники, такие все из себя разноцветные, как памятный калейдоскоп. Что именно разглядел во всем этом Том, сказать было трудно. Лицо его, как обычно, не давало подсказок.       — Ты вовремя, как и всегда, — ответила Мерида, — Коронный трюк старосты.       Реддл чуть прищурился, но промолчал. Снял мантию — не торопливо, привычным жестом — перебросил через подлокотник кресла и сел. Никогда на диван. Всегда в кресло, которое стоит чуть в стороне, чуть под углом: так, чтобы видеть всё сразу и при этом не оказываться напротив собеседника в лоб.       Маркл положила перед Томом сверток, обхватила свою кружку ладонями, хотя чай в ней был почти холодным. Просто чтобы куда-то деть руки.       Молчание не было неловким — оно никогда не было неловким между ними, что само по себе странно. Снаружи, за витражным окном, которое Выручай-комната выдумала специально к этому вечеру, падал снег. В замке было тихо. Хогвартс в такие дни становился совсем другим — будто выдыхал, успокаивался, разжимал каменные кулаки.       Том посмотрел на подарок, потом на нее. Взял. Развернул медленно, будто боялся, что внутри что-то взорвется — о, он бы не удивился. Футляр из темного дерева, бархатная подкладка, три флакона чернил. Черные, синие, серебристые. Мерида смотрела на его пальцы, которые гладили стекло, и ждала.       — С днем рождения, — с мягкой улыбкой сказала Мерида, наблюдая за реакцией слизеринца.       — «Набор для зачарования текста. Привязка к владельцу», — произнес он вслух. Брови его взлетели чуть вверх — на миллиметр, не больше. Однако Мерида, по своему обыкновению внимательная к Тому Реддлу, всегда замечала эти его микроскопические жесты.       — М-м, да. Дополнение к одному из предыдущих подарков. Надеюсь, ты еще не исписал ту записную книгу. Теперь ты всегда можешь доверять свои тайны бумаге, — сказала девушка, чуть покраснев, — Я подумала… тебе пригодится.       Он усмехнулся. Мерида не отвела взгляд — хотя это потребовало некоторых усилий. В такие моменты что-то невидимое, необъятное делало Реддла очень похожим на того мальчика из приюта, который прятал чужие ленточки в картонную коробку.       Маркл выдохнула — оказывается, она задержала дыхание.       — С днем рождения, Том, — повторила она, почувствовав себя глуповато, — Я хочу, чтобы в этом году у тебя появилось то, чего ты хочешь. Даже если ты сам еще не до конца знаешь, о чем речь — так обычно бывает. Мир сложный, а ты сложный человек. Получается, вы друг другу подходите. Пожалуй, я бы даже сказала, что тебе по силам вообще все, что угодно.       Том смотрел на нее долго, очень долго. Потом закрыл футляр, положил на стол и сказал:       — Какая сентиментальная глупость. Мне даже нравится.       — Правда? Как… неожиданно. Над глупостями ты обычно насмехаешься.       — Чернила — хороший подарок.       — Я очень рада, что тебе понравилось.       И больше ничего. Слова застряли где-то в горле, потому что что еще можно сказать, когда все уже сказано миллионы раз? Мерида кивнула, развернулась, чтобы уйти и сбежать от неудобных тем, что вертелись на языке. Потому что они всегда так делали: говорили ровно столько, сколько нужно, и расходились, унося недосказанность с собой, как тяжелый груз; хотя могли и в шахматы поиграть, и просто побыть наедине друг с другом, как любили это делать время от времени.       Но Том остановил ее.       — Я тоже хотел тебе кое-что отдать. На Рождество.       Он полез во внутренний карман мантии и достал что-то — мягкое, сложенное вчетверо. Подошел и протянул ей, не говоря ничего.       Шарф.       Тонкая шерсть, почти невесомая. Цвета первого снега — без чьей-то символики, без инициалов, без чужой памяти в складках. Просто красивый. Просто теплый.       Мерида взяла его и сразу поняла — не умом, а тем местом в груди, которое срабатывает раньше,- что именно держит в руках. Этот шарф отличался от того, что был у нее из Страсбурга. Его никто не дарил ей в счет чего-то; за ним нет тумана, нет подмены, нет кучи страхов и сомнений за свою поломанную жизнь.       Она улыбнулась. Том Реддл подарил ей новую реальность.       Улыбка вышла совершенно искренней — и одновременно такой, что было больно смотреть. Потому что следом, без предупреждения, пришло все остальное: и то, как она возненавидела себя, и то, каково это — верить в семью, которую тебе нарисовали, и то, что рядом стоит человек, который не умеет говорить о чувствах, но взял и сделал именно это — и теперь Маркл не может ни остановиться, ни объяснить, почему плачет, хотя только что улыбалась.       — Прости, — сказала она, не переставая улыбаться, — Я не — это не...       Слова не собирались. Она всхлипнула и зажмурилась, полная раздражения и стыда за слезы.       Том взял шарф из ее рук. Размотал, обмотал вокруг девичьей шеи — медленно, аккуратно, без суеты. Его пальцы на секунду коснулись ее шеи — холодные, как всегда — и что-то в этом прикосновении было настолько привычным и одновременно настолько невозможным, что Мерида почувствовала, как ее буквально ломает изнутри. По старым швам. По всем тем местам, которые она годами укрепляла верой в то, что не одна.       И, по правде сказать, как бы не ломались сейчас ее реалии, Мерида по-настоящему никогда не оставалась одна. У нее была Иридесса. Был Алисандер. Был Том Реддл.       И когда слизеринец закончил, то посмотрел на нее — и большим пальцем стер слезу со щеки. Просто так. Как убирают соринку, хотя Маркл готова поклясться, что никогда бы не смогла представить, каким безбожно красивым этот жест может быть в исполнении Тома, мать его, Реддла.       Староста школы, любимец всех и вся умел претворяться. И все же сквозь улыбку, ставшую оскалом уставшего, сошедшего с ума человеку, Мерида верила, что сейчас юноша искренен.       — Не плачь, Маркл, — сказал он. Негромко, почти лениво, но с той ноткой, которая у него означала совсем другое, — Помнишь? Сегодня можно прощаться со старым. Через пару часов новый год — и начнешь создавать новое.       Мерида смотрела на него. Все еще улыбалась. И все еще плакала.