Цветущая роза: научи меня

Чимин пробирается к Джину ночью, когда все уже улеглись или не обращают на него никакого внимания. В комнате старшего (тот, пользуясь привилегиями, живет один) все еще горит тусклая масляная лампа, пока тот расчесывает волосы перед сном, капнув на гребень немного масла. Подходить к такому грозному, высокому и холодному парню волнительно и очень, очень страшно, но Чим упрямо идет, постучав по двери, чтобы обратить на себя внимание. Джин только мычит, даже не оборачиваясь: он видит вошедшего в зеркало. -- — Зачем пришел? — безо всякого интереса спрашивает красавец, в последний раз проводя расческой. Ему не нужны проблемы от этого пацана, когда так много своих, а потому Сокджин искренне надеется, что его, как главного, не будут сегодня сильно грузить. Но это Чимин, а Чимин не подошел еще ни разу, что означало серьезность вопроса. Вздохнув, юноша окунает пальцы в масло для кожи и осторожно втаптывает его в лицо подушечками пальцев, когда раздается высокое неуверенное: — Научи меня, — на грани слышимости, видно, сам паренек даже думать о подобном боится. — Пожалуйста, научи, как… вести себя с ним. Пожалуйста. Джин почти что смеется; пальцы останавливаются в миллиметре от лица от неожиданности чужой просьбы. Внутри собирается трепещущий комок из чувств: вот тут, в самом центре — ревность и ненависть, вспыхивающие каждый раз при взгляде на это маленькое существо; чуть-чуть по краям — страшная, бессильная злоба, с которой бьются о камни, почти смирившись с происходящим; недоумение и самолюбивая гордость от покорного вида младшего — как оболочка гремучего шара. — Что тебе сделать? — медленно переспрашивает он, возвращаясь к занятию. Кожа лоснится и чуть поблескивает матовым золотом. — Ты хоть понимаешь, кого и о чем попросил? — это против всех правил, установок и желания выглядеть статно и неприступно, но Сокджин морщится, искажая лицо. — Тебя привезли сюда как замену мне, милый, а ты просишь научить тебя сидеть на моем же месте. В милом личике напротив отображается такой дикий ужас, что ему даже хочется успокоить невинного маленького ребенка. Какого черта Намджун вообще притащил это в обиталище ссор, похоти и ненависти, бросив здесь на столько недель до своего возвращения? Даже Джин стал частью гарема, будучи старше. — Я… — слышится всхлип, достаточно громкий, чтобы описать всю ситуацию. — Он на меня даже не посмотрит! — шепотом выкрикивает Чимин, сжимая маленькие кулачки. — Он после той ночи не приехал ни разу! Он не может так… я не хочу быть ненужным, — мальчик пытается утереть реки слез, но просто растирает их по лицу, делая его влажным и красным, и становится будто моложе на несколько лет, хотя и так совсем еще ребенок. Ким столбенеет и может только смотреть на расстроенного мальчика огромными глазами, не зная, что ему делать: бросаться успокаивать или выпроводить к чертям, чтобы не портил ночь. — Ты… — в ужасе выдыхает он, наконец поворачиваясь к младшему. — Ты реально не понял, что это за место? Совсем?.. — браво, Сокджин. Это ты должен был объяснить здешние порядки, но с момента прибытия парня говорил о чем угодно, кроме самого главного. Может, виной тому была смущенная улыбка на юном лице, которую совсем не хотелось стирать? Но сейчас ее нет; две недели к ряду ни разу красивые губы не потянулись к ушам. Быть может, в этом была и его вина, он ведь старше, умнее, и должен был… должен… заменить мальчику отца? брата? кем он должен был стать, чтобы Чимин не забивал дурную голову всякой грязью, умудрившись чем-то там воспылать к Джуну? Это глупо и не имеет ни будущего, ни даже крохотной надежды на какой бы то ни было хороший исход. Он может стать, нет, обязательно станет самым красивым в этом месте, но это совсем не дает ему ни прав, ни гарантий. Прямо перед Сокджином отсюда пытался бежать один глупец, но его поймали и привели обратно. Взгляд господина был тогда настолько страшным, что Джин просто не выдержал, спрятавшись за кем-то из старших. Намджун страшен в гневе. Не только в гневе, если быть честным. Того парня понизили и из части гарема перевели в слуги — большего наказания для привыкшего в роскоши и быть не могло. А ведь он был лучшим из них. Чим разревелся. Почти в голос — почти — и хотя бы за попытку заглушить плач Джин ему безумно благодарен. Совсем не хочется потом объяснять, почему новенький кричал у него в комнате. — Ну, тише, — приходится прижать маленькое коренастое тельце к себе, игнорируя попытки вырваться, и мерно поглаживать крупно дрожащую спину. По слухам он знает, что Чима разлучили с каким-то там его другом, который его вырастил. Самого Джина продали сюда из семьи с десяток лет назад, совсем юношей — и он слишком хорошо запомнил съедавшее каждый день одиночество, чтобы сейчас спокойно смотреть на почти такого же парня. Пусть и ревность, и желание не видеть больше Чимина все еще едят изнутри. — Ладно, я научу, — порывисто выдыхает Ким, до конца не веря своим словам. Он не раз отказывал обнаглевшим парням и девицам, но оттолкнуть этого ребенка не поднимается рука. -- Если честно, он не верил до конца в успешность этой затеи. Пак шел к главному, потому что тот был ближе всего к господину, и, может быть, знал пару особых секретов, которые могли помочь выйти в фавориты. Нет, не в самые-самые — Чим не дурак, и он видит, что Джин намного, намного красивее всех, кто живет в этом доме, — но, хотя бы, быть в первой десятке. Чтобы его хоть иногда замечали и баловали вниманием, быть может, любовью, пусть и на пару часов, но так можно почувствовать себя нужным. Он не признался бы даже Тэхену, особенно Тэхену, что с течением времени, когда прошли тошнота и желание наложить на себя руки, он думал о Намджуне как о возможном спасении от прежней уличной жизни, быть может, тем, кто сможет дать ему нужной ласки. Ведь разве может плохой человек целовать так нежно, обнимая со спины в горячей ванне?.. Но после той ночи они не виделись. Даже спать Чимин лег один — будто хозяину неприятно было делить постель с рабом, будто он грязный после всего того, что было только что и в его уличном прошлом. А наутро его просто усадили в крытую повозку и перевезли в новое здание. И с тех пор он совсем не видел Намджуна — и задыхался каждую ночь, представляя, где и с кем тот сейчас может быть; вдруг он ласкает мальчика в сотню раз более умелого и красивого, осыпая его словами похвалы, и в скором времени тот приедет сюда на замену Чимину? Тогда Пака и вовсе выкинут — обратно на улицу, только уже без Тэхена, который защищал его, как мать дитя, сколько Чим себя помнил. И когда он говорит: «Научи меня», он просит показать вообще все — от того, как нужно выглядеть, чтобы господин его заметил, до того, что нужно уметь… наедине, чтобы быть по-настоящему хорошим для господина. Чим плачет еще сильнее, когда Сокджин соглашается, потому что приходит осознание — это еще ничего не гарантирует. Он может сколько угодно стараться, но это вообще ничего не будет значить, если Намджун не приедет или выберет не его. -- Старший касается ладонями чужих горячих щек, убирает с лица волосы и осматривает всего Чимина, зачем-то вытирает его слезы, которые все равно льются быстрыми каплями к подбородку, и не может понять, что теперь ему делать. Его слава не вечна, совсем скоро красивое тело состарится, на лице появятся морщины, и тогда гарем глотки будет друг другу грызть за право первенства. Стоит ли говорить с Джуном, расписывая, какой молодец новый мальчик, или время от времени попадаться господину на глаза с младшим, стоит ли вообще того чему-то учить, и чему именно, если стоит — всего этого было так много, и все это вертелось вокруг Намджуна. Намджуна, который все еще был дорог Сокджину, и которого он совсем не хотел отпускать. В этот гарем никогда не попадают случайные люди — каждый из тех, кого привозят отдельно, может в любой момент оказаться в фаворе. При каждом появлении нового человека Джин все так же улыбался, нежно целовал господина в постели и совсем не подавал вида, что хочет громко кричать, прося выгнать всех и оставить только его. А теперь Джун привез милого, юного Пака, и если Сокджин был большой кроваво-красной розой в самом цвету, то Чимин — маленьким, робким бутоном, иногда наполовину раскрывающимся в нежно-персиковый цветок. В настоящей оранжерее Намджуна всегда было больше маленьких нежных роз, и Сокджин ненавидел ее за это. Джин честно хотел ненавидеть и Чимина — но он не смеет этого делать сейчас, что-то внутри него дико скребется и рвется защищать маленькое существо и помогать ему встать на ноги. Старший зачесывает назад мягкие чиминовы волосы, просит наконец перестать плакать и бьет по больному — говорит, что хозяину не понравится опухшее личико Пака. Это действует безотказно — мальчик в последний раз сглатывает и старается сдерживать плач. — Сейчас он гостит у Чон Хосока, потому что у них есть общие важные дела, — объясняет Сокджин, все еще поглаживая подрагивающую макушку. — Обычно на это уходит не много времени, у нас есть пара дней до его возвращения. Когда он приедет, мы будем видеть его каждый день, и он будет видеть нас, и тогда ты сможешь сделать так, чтобы он тебя заметил, — ложь, Намджун всегда знает, чего и кого он хочет, и идет на их этаж, уже четко представляя, кого выберет на сегодняшний вечер. И сейчас это может быть Чимин, но кто такой Джин, чтобы давать мальчику такую сильную надежду; никто не может со всей уверенностью понять, что будет делать Намджун. Поэтому он просто тянет Пака к воде, чтобы помочь тому умыться и немного прийти в себя, после чего тянет за собой на кровать для долгого разговора. Младший теперь не издает звуков вовсе, даже дышит неслышно, смотрит на свои ручки и изредка поднимает на Джина заплаканный взгляд. Тот собирает мысли в кучку, чтобы задать несколько главных вопросов. — Ты впервые с кем-то… — не успевает он договорить, как низко опущенная голова Чима дергается в соглашении. Чистый и неопытный, Джин будто слышит мысли Намджуна, плененного юной красотой и ведомостью. Захоти тот опытную развратную шлюху, точно не стал бы оставлять при себе Чимина; здесь было другое, быть может, желание научить, повозиться со смущенным и страшащимся всего Паком, невинной маленькой красотой. Первым откусить от пирога. И Ким точно не хотел от этого избавляться, по крайней мере, он не давал Джину каких-либо указаний. — Тебе это не нужно, — честно припечатывает Сокджин, увлеченно и нежно расчесывая пальцами сведенные к переносице бровки. — Просто… тебе ведь нравилось то, что было? — он пытается говорить как можно легче, но чувствует, будто отдает что-то важное, сокровенное настолько, что горло сдавливает. Чимин тормозит, прежде чем кивнуть неуверенно. Ясное дело, ему не понравилось, но сделаем вид, что поверили. — Тогда мне нечего тебе посоветовать. Принимай его ласку и улыбайся — Джун не любит, когда кто-то рядом грустит, — и, похоже, скоро Джина не будут любить. — Улыбнись мне сейчас, хорошо? Мальчик растягивает губы неуверенно и без желания, но даже это кажется красивым. У старшего кровь стынет от осознания собственной старости и неуместности в этом во всем — именно сейчас картина лежащих рядом Пака и Намджуна кажется ему наиболее гармоничной. — Но я… — чужой голос вдруг разрезает тишину, но почти неслышно. — Мне нужно что-то ему показать. Упрямый ребенок. Будь на месте господина кто другой, Чимина бы били за непослушание и нежелание идти на попятную, когда это действительно нужно. Но, может, сейчас мальчик действительно хочет научиться чему-то; не карать же его тягу к… знаниям, пусть и не тем, которые можно получить из книг? — Иди ко мне, — сдавшись, подзывает Сокджин и скрещивает ноги, чтобы Чим смог подобраться поближе. Тот смотрит оторопело, подбирается весь, будто готов выскочить из комнаты и испариться, будто его никогда и не было, но вместо этого подается вперед, на четвереньках подползая к старшему и садясь перед ним на колени. Джин тянет маленькую ладошку на себя, заставляя положить руки на свои плечи, и касается чужого затылка, мягко соединяя их губы. Если у Чимина станет чуть больше опыта в такой маленькой вещи, ничего не изменится; он даже не станет увереннее, потому что Пак просто такой сам по себе — маленький и хрупкий, что с ним ни делай, и ночь с Намджуном это показала. -- Джун наблюдает за тем, как Хосок поглаживает поясницу своего Тэхена (тот морщится, пока Чон не видит, но покорно прогибается под лаской) и думает — неужели они с Чимином смотрелись также? Отвращение на лице полураздетого юноши и плотоядный взгляд Чона вместе создают не самую приятную картинку для Кима. Напряжную. Юноша чертыхается, когда Чон щипает его за бок; Киму становится еще гаже. Они ведь, кажется, разлучили старых друзей, если не семью, и теперь Пак остался совсем один со всем, что с ним случилось и мыслями о том, что может случиться потом. Джун уже видел его заплаканное лицо тогда и решил оставить в покое, здраво решив, что слышать плач всю ночь он не хочет. По этой же причине Намджун уехал, чуть свет, вместе с Хосоком, у которого там что-то стряслось; что-то, из-за чего он теперь не пускал своего Тэхена ни на шаг от себя, а тогда оставил на попечение лекарю. Ким предпочел не расспрашивать, точно зная, что когда-нибудь все равно об этом узнает. — Так что насчет Чунмена? — лениво спрашивает Чон, приобнимая юношу и наконец переставая ерзать. Кажется, невольнику это в радость; тот смотрит на Джуна огромными горящими глазами и, по-видимому, хочет сжечь их обоих и треклятый дом разом. — Слышал, он богаче тебя и меня, вместе взятых; Юнги говорит, что это будет выгодно. А Юнги я, как ты знаешь, очень доверяю. — Можно попробовать, — соглашается Ким и отпивает еще вина, чтобы заглушить не связанные с торговлей мысли. — Мы пересекались пару раз, он вполне хорош, — и положил глаз на Сокджина, хочется добавить, но Ким оставляет слова в голове. Он сам влюбляется в юношу каждый раз, когда его видит, а другие, наверное, и вовсе сходят с ума. — Решено, — Хосок целует Тэхена в плечо и что-то шепчет тому на самое ухо, прежде чем похлопать по бедру. Парень встает и направляется к выходу. Видимо, сейчас будет звучать что-то, не предназначенное для чужих ушей. — Ты уже получил приглашение от Юнги? Я думаю, мы бы неплохо могли провести время и назначить там же встречу с Чунменом. На нейтральной территории. Теперь ясно, зачем Тэхен был отослан. На подобные встречи они всегда отправлялись с кем-то из гарема; все последние разы Намджун брал Сокджина, но на этот раз подумывал взять обоих. Если бы новый мальчик Хосока узнал о традиции, то всеми правдами и неправдами нашел бы способ встретиться с другом, но ведь Чон, как всегда, возьмет… — Хочу взять туда Тэ, — неожиданно говорит тот, чем рушит всю цепочку мыслей, что успела прийти в намджунову голову. — Он мне в душу запал, заноза этакая. Красивый как черт, да ты и сам видишь, а как глянет своими этими глазами горящими — все. Я его для этого злю целыми днями, а он и не догадывается, — улыбка на чужом лице озорная, как у нашкодившего подростка; Хосок еще мальчишка с играющим во всех местах детством, и порой оно проявляется в самых неожиданных ситуациях. — За эти три недели ты ни разу его не брал, — вдруг понимает Намджун, удивляясь своей догадке. Чтобы горячий Хосок, не умеющий держать в узде страсть, продержался столько времени на детских касаниях — это причина нужна, и просто красивый парень ей стать никак не мог. — Его — не брал, — соглашается Чон, проницательно смотря в глаза Джуну. — Брал Чонгука, ты помнишь его; с Тэхеном я хочу еще поиграть. Как думаешь, сколько времени пройдет, прежде чем у меня появится повод его наказать? — он скалится шире, видимо, вспоминая, что успел надумать себе обо всем этом, и старшему становится не по себе от мысли о том, что именно смогла придумать светлая хосокова голова. В голову лезет Чимин. Сможет ли кто-нибудь ввести его помягче в новый мир, не втыкая шпилек… нет, такого точно никто делать не будет, в особенности Сокджин — его чувствительный, ревнивый Сокджин, становящийся все печальнее каждый раз, когда в доме появляется кто-то еще. Ему нужно что-то с этим делать, как-то решить — и Джун срывается с места, на ходу допивая вино, чтобы бросить у самой двери: — Я к себе. Встретимся у Юнги. Он отсылает гонца сразу же, выйдя из комнаты, и бросает слугам, чтобы собрали необходимое для дороги. Отсюда добираться до намджунова дома несколько дней, но это — если не спеша, легким прогулочным шагом. А Киму к чертям не сдалось это «шагом», у него кровь кипит и тело требует привычной ласки; хочется Джина, или Чимина, или кого-то еще из своих, поэтому Джун отказывается от предложений Чона, ловящего за руку кого-нибудь из гарема каждые полчаса и расписывающего, чем именно отличен каждый из них. В дороге он пытается оформить свои желания в более стройный ряд, решая, что сделать в первую очередь по приезде домой; стоит ли сказать одеть Чима или, по традиции, с порога упасть на постель с Джином, который и без подготовки выглядит как прекрасное божество. Ряд рушится, когда два лица сливаются воедино. -- — Смотри на меня, — приказывает Сокджин, прежде чем поднести кисть с черной краской к чужому лицу. Недавно прибывший гонец сказал им, что господин уже в пути, что означало только одно: кому-то обязательно выпадет провести с ним ночь. А может, не только ночь — тут уж по настроению. Бывало, Джина не выпускали до следующего вечера. Намджун рассказывал ему обо всем том, что с ним успело случиться, как ребенок показывает матери найденное на земле перо. Сокджин слушал. Улыбался горящим глазам и кивал на пространные размышления о смысле этого мира, который хозяин постиг, наблюдая за песчинкой. Влюблялся, кажется, именно в те пару дней, когда Ким спрашивал его о чем-то и действительно слушал, не пренебрегая мнением раба. Потом, конечно, сказка сыпалась, как песок, когда господин снова выходил за пределы спальни и становился Намджуном, решающим свои важные вопросы и снова едущим к чужим людям. Теперь он снова здесь, приедет, может быть, к вечеру — сейчас часа четыре дня, и они уже наносят макияж, чтобы быть готовыми в любую минуту, — и выберет кого угодно, кто первым попадет под горячую руку и изнывающее без ласки несколько дней тело. Дней — Джин прекрасно знает, какие у других господ гаремы, так что хозяин остается без ласки на ночь лишь на время пути. Чим пытается расслабить лицо и смотрит прямо в Сокджина, чуть прикрыв веки, чтобы легче было выводить черную линию. У мальчика мягкое и нежное лицо, но тонкий и острый штрих краски по самому ресничному краю делает его взгляд менее инфантильным, более… соблазнительным, кажется, лишь посмотрев на кого-то привычно-раскрытыми глазами, Пак сможет вскипятить его кровь. Кайял выпадает из непослушных пальцев и чуть не бьется о подставку для косметики между ними — Чим просто подхватывает предмет в паре сантиметров от поверхности, хвастаясь ловкостью. Джин наносит макияж следом, покрыв чужие губы тонким слоем ягодной краски. Он, по крайней мере, надеется, что хозяин не позволит привычным вещам рухнуть, забрав в спальню не его. -- С краской на глазах и губах, вновь одетый в шелка цвета персика и темной розы, Чимин чувствует себя до такого нелепо, что даже думает смыть с себя все, пока это еще не поздно. Он вовремя вспоминает о стараниях Джина и взглядах слуг, смотрит в свое отражение и понимает, что так ему и правда лучше. Может, настолько, что сегодня Намджун обратит на него внимание и одарит улыбкой. О том, что может произойти дальше, и может ли оно произойти, мальчик предпочитает не думать, да и нечего, в общем-то: события давно минувшей ночи почти стерлись, оставив после себя только ощущения и мысли. Ох, последних было даже слишком много, и если тело не помнило ничего, то разум раз за разом вспыхивал воспоминанием чужих рук и чужой плоти на коже и внутри. Тогда, кажется, должна была пострадать его гордость, честь и что-то еще, но пострадало лишь самолюбие и ощущение неприкосновенности тела. Когда ты знаешь, что тебя могут касаться все, куда-то пропадает чувство ярости и агрессии. Пак успевает осмотреть свой наряд со всех сторон, прежде чем из комнат высыпают ряды до невозможного красивых людей — встречать господина нужно при полном параде. И при пустом желудке, чистом теле, прочем, прочем, прочем, что Чимин выполнял без задней мысли, просто потому, что надо. Ему даже кажется, что он будет думать о своем, если Намджун вдруг захочет взять его спереди. Недели ожидания заставили огонек внутри перегореть, отказаться от желания выйти наружу и позволили закрыться в себе, все чаще уходя в отдаленные уголки сада и тратя дни на танцы и растяжку — привыкший к движению организм отказывается спокойно сидеть. В эти же дни и часы он додумался, наконец, что его влечение к старшему было ничем иным, как желанием получить хоть сколько-нибудь отдачи за отобранную чистоту. То, что раньше казалось нежностью, виделось теперь эгоистичной и скользкой змеей, обвивавшей его за шею. А вот за руку хватает уже вполне реальный Сокджин и тащит к главному входу — встречать Намджуна с пыльным лицом и одеждой, уставшим взглядом и глуповатой улыбкой при виде старшего и младшего из гарема. Чимин благодарен мужчине за то, что тот не трогает их грязными руками, ограничившись тем, что облапал глазами. В купальне старший берет почти все на себя — Пак, правда, до смерти ему благодарен за то, что ему позволили стоять чуть-чуть дальше, говорить чуть-чуть меньше и быть чуть-чуть просто предметом роскоши для настроения. Ему не хватает привычного вечернего одиночества на закате, когда он мог ни с кем не общаться и слушать только свое тело, вдыхая сладкий запах цветов. Но и относительный отдых длится недолго. — Отставь это все и иди ко мне, — мягко говорит господин, но за этим Чим слышит только непрошибаемую сталь и желание исполнения приказа. Ему удается подойти на удивление грациозно и не споткнуться под немигающим взглядом. Ким протягивает из ванны сухую руку; Чимин кладет на нее свою, не задумываясь. По чужому лицу пробегает удовлетворенная усмешка. Возможно, мужчина думает, что его понимают без слов. — Не скучал? — спрашивает он, потирая чиминовы пальцы. В первый миг хочется отдернуть руку, но он только пытается улыбнуться и кивает, показывая, что да, конечно скучал. — И я тоже, — последние слова подтверждает его ладонь, скользящая по чужой груди. Эта же рука оглаживает паковы щеки, пробегается тыльной стороной по шее и посылает холодок по коже, когда господин зачем-то приводит в спальню их с Сокджином вдвоем и забирается на кровать. Юноши садятся по обе стороны от Намджуна, и если старший из них уже знает, где лучше коснуться и как лучше обнять, то Чимин может только сидеть камнем, выдыхая на ласки. Это намного, намного больше смущает — не сметь двинуться, пока тебя невесомо трогают и осматривают, как в первый раз; другая рука Намджуна сжимает округлое джиново бедро, и тот издает странное урчание, ластясь к чужому телу, как кот, совершенно бесстыдно, будто они — молодые любовники. Чимин чувствует себя лишним и уже хочет спросить, не нужно ли ему уйти, как его неожиданно тянут вперед, устраивая на коленях — лицо господина вдруг близко-близко, и Пак почти ударяется в него лбом, но удерживает равновесие, ощущая, как сзади садится Сокджин, так же ведомый намджуновой властью. Слишком жарко и непривычно сидеть, будучи зажатым с двух сторон высокими, широкоплечими телами и чувствовать, как тебе раздраженно дышат в затылок. От особо щекотной волны воздуха Чим вздрагивает, и как-то само получается растянуть губы в улыбке, ерзая от нахлынувших ощущений. Хозяин в ответ улыбается и тянет обоих рабов на себя, заставляя Чимина лечь к себе на грудь, а старшего прижать мальчика сильнее, и вот теперь точно становится жарко и неудобно. Пак просто хочет выбраться отсюда и вдохнуть свежего воздуха, а не удушливый аромат десятка масел и уже пробивающего пота. Мысли прерывают чужие губы, касающиеся шеи грязно и влажно; при всем непринятии мальчик не может сдержать дрожи и удивленного полустона от мурашек, идущих за пояс штанов. Его держат на месте в четыре руки — две из них никак не могут найти себе места, постоянно оглаживая и сминая чиминовы бока и бедра; сокджинова пара рук застыла на его плечах неподвижно. Его заставляют приподняться, когда Намджун добирается до груди. Полшеи неприятно холодит из-за оставшейся на коже слюны, и теперь этот холод спускается дальше, к солнечному сплетению и бокам. Чимину приходится встать на колени и потянуться выше, упираясь ладонями в крепкие плечи, чтобы не упасть животом Киму на лицо. Тот опаляет дыханием низ живота и выцеловывает линию над прикрывающей член тканью; секунду спустя Чим чувствует, как мягкий теплый нос ведет дорожку наверх. К тому времени, как господин прижимается к его рту, Пак окончательно теряется в пространстве и времени, лишь чувствует, как плечи сдавливает чужая хватка, мышцы выше бедер до боли мнут большие ладони, и кажется, будто со всех сторон его зажали в кольцо не двое, а минимум пятеро. Намджун отстраняется лишь за тем, чтобы вести сплошную дорожку по чиминовой челюсти куда-то назад, мягко кусая за ушко. — Поиграй с ним, — слышится в дюйме, прежде чем тело сзади застывает окончательно, порождая тишину. Комната погружается в полное отсутствие звуков — почти, если не считать три сбившихся ритма дыханий. -- — Поиграй с ним, — просит Намджун, обласкав перед этим Чимина, а Джина, некогда так горячо и нежно любимого, задвинув назад, как надоевшую вещь. И выбросить жаль, и на виду ни к чему. В первый десяток секунд он даже не может поверить: его, самого первого и старшего по авторитету, заставляют доводить до исступления новоприбывшего пацана, ничего не сделавшего еще, чтобы это заслужить. Когда-то Намджун ревновал Джина даже к соседям по комнате, а сейчас предлагает ласкать почти незнакомого человека. — Сокджин, — шепчет Ким, прежде чем, перегнувшись через узкое чиминово плечико, осторожно коснуться чужих губ и запустить руку старшему рабу в волосы. Джину этого более чем достаточно — можно сохранить текучую иллюзию собственной пригодности, пусть даже на… обучение? Господин хочет, чтобы мальчик учился у лучших, догадывается Сокджин, и ловит ответ в черном масляном блеске чужих темных от страсти глаз. «Научи меня», — просил мальчик неделю назад. «Научи его», — просит Намджун сейчас. Джин научит. Он сделает все, как надо, может быть, даже больше. Хотя слова «слишком» в постели у его господина не существует, отстраненно думает раб, вжимаясь носом в молодую шейку, пахнущую розовым маслом. Чимин дергается и пищит своим тоненьким голоском, пока старший ведет острым клыком линию по его плечу и заканчивает на выступающей кости касанием губ. Джин умеет себя убедить, теперь ему безумно нравится исследовать юное тело, удается даже не сравнивать его со своим, доходя губами до пухловатого запястья. Руки у мальчика детские, почти что младенческие, но с них не сошли мозоли от долгого нахождения на улице; Ким предпочитает их не касаться и поворачивает Чимина к себе, заставляя того путаться в собственных и чужих коленях, прежде чем упасть спиной в грудь Намджуну. Мужчина тут же подтаскивает маленькое тело повыше, будто Пак ничего не весит и не чувствует — комфорт господина превыше всего, даже если для него тебя будут ставить так, как нужно и куда нужно. Поза самая, что ни на есть, говорящая — и Джин дрожащими пальцами подцепляет алый шелк, немного оттягивая его вверх и высвобождая полувозбужденный чужой член. Этот пацан — настоящая шлюха, успевшая за пару минут начать гореть от ласки двух мужчин, которые ему по всем законам Вселенной должны быть до смерти неприятны. Ругательство чуть не срывается с языка, но Пак поскуливает сверху и пытается взбрыкнуть; от движения молодое и сильное тело приходится держать в четыре руки. Парню, должно быть, до одури страшно и странно — в первый раз он чувствовал на себе одну пару рук, а во второй, не дав привыкнуть, его делят между собой двое. Джин бросает взгляд вверх, на красное и влажное от пота лицо и прилипшие ко лбу черные волосы, прежде чем коснуться губами красноватой головки. Реакция не заставляет себя ждать — младший дергается и взмахивает руками, насколько это возможно при нахождении в тисках. Он извивается, как под огненным дождем, когда Ким продолжает выцеловывать всю длину и перемещается к изгибам бедер, влажно проводя по ним языком. Шелк медленно скользит по гладким ногам, прежде чем упасть рядом с ложем, став совершенно ненужным. Джин касается круглых коленок, молодой и упругой кожи и даже не завидует больше — восхищается, потому что мальчику от природы дано то, чего многие не могут добиться с помощью самых дорогих масел. Но ему не положено восхищаться. Ему положено обучить, и парень склоняет голову, щекочет кончиком языка кожу под маленьким членом и ведет вверх, прежде чем обхватить губами головку. По комнате разносятся высокие звонкие стоны, старательно глушимые, но от этого не менее отчаянные. Тело у подростка чувствительное, каждая точка отзывается с таким удовольствием, что его обними — в криках изойдется. И кем бы раньше ни хотелось назвать парня, теперь Сокджину нравится, Сокджин не медлит и опускается до конца, утыкаясь носом в гладкую мягкую кожу без единого волоса, чувствуя вновь забивающий нос розовый запах (на периферии сознания слышится задушенный всхлип, а голову зажимают в тиски крепкие бедра). В волосы вплетается большая и сильная рука — точно Намджуна, направляющего движения, будто отсасывают ему, видимо, получающий несравнимое удовольствие от того, в какой истерике бьется прижатое к нему тело. Джин понимает без слов и тягуче-медленно двигает головой, сжимая губы крепко, с оттягом проскальзывая по натягивающейся коже. Наверху творится невероятная мешанина дерганий, мычаний и стонов, теперь уже почти заглушенных; Намджун целует Чимина со вкусом и долго, заставляя того чуть ли не в обморок грохнуться от нахлынувших ощущений. Стоны перерастают в конкретный скулеж; мальчик почти перестает извиваться и теперь просто трясется, подходя к разрядке, когда чужая ладонь больно тянет Сокджина наверх. Скулеж становится громче, почти раздражающим, не будь он таким сладким и расстроенным. Чимин утыкается лбом в щеку Намджуна и все еще подбрасывает бедра вверх в надежде получить еще немного, чтобы добраться до горячей точки; тот гладит его по спине и улыбается с нежностью, прежде чем заставляет смотреть на себя. — Будет несправедливо, если хорошо станет только тебе. Посмотри, Джин старался ради тебя, и теперь ты должен сделать ему приятно. Ты ведь хочешь, чтобы он тоже чувствовал себя хорошо? — мягко спрашивает Господин, глядя в полуприкрытые затуманенные глаза и заставляя Сокджина подняться и прильнуть к себе. Он опускает Чимина ниже и ниже, пока тот не полулежит на чужом торсе. — Давай. Мальчик — еще котенок совсем — почти не понимает, что ему делать, видя над собой чужой член, но Джин тянет его ладошку к кромке штанов одной рукой и притягивает к себе за затылок другой, заставляя уткнуться в скрытую шелком плоть мягким носом. Он давно хотел этого — видеть Чимина именно снизу, под собой, показать превосходство, чтобы тот знал, с кем и с чем имеет дело, и теперь хозяин предоставил ему эту возможность, лаская уже Сокджина и нашептывая на самое ушко о том, какой он красивый и нежный и самый лучший на свете. Раб всегда был падок на комплименты. Особенно о своем лице, особенно — от Намджуна. Он загнанно улыбается и чувствует, как Пак принимается работать с невероятным усердием, будто от того, насколько хорошо он сейчас отсосет, будет зависеть его собственное удовольствие. Возможно, это действительно так — господин всегда награждал за хорошую работу, за любую работу. После этой ночи мальчик имеет все шансы стать прямо за Джином или вместо него. — А-хха… — выдыхает он, чувствуя на плоти упругие влажные губы, осторожно берущие в себя разгоряченную плоть. Хочется зарычать и долбиться, бить головой о кровать и заставлять давиться от слюны, смазки и бьющей по глотке головки, но ему нельзя, ненароком задушит, и что же делать с поломанной новой игрушкой. Нужно нежнее, медленнее, поэтому Ким позволяет себе двигаться плавно, не раня, но и не давая мальчику спуска, потому что сразу же после этой ночи он будет считаться готовым. А готовые должны делать все — правило любого гарема, если не хочешь быть выброшенным на рынок. Через пару движений мальчик смелеет: берет глубже, сжимает сильнее, удерживает себя в нужной позе, вцепившись в бедра Сокджина, будто единственная цель — довести старшего до такой разрядки, чтобы тот на фоне переизбытка чувств отключился. И он на самом деле мог это сделать, прямо сейчас, чувствуя ладони Намджуна на своей пояснице — но только содрогается, уловив едва слышимое «давай» как разрешение к действию, не выстанывает имени — это глупо и бесполезно. Пак под ним затихает; кажется, он только что осознал, что сейчас сделал, что сделали и будут делать с ним сегодня и на протяжении долгих ночей. Первый опыт ошеломителен, особенно с мастерами, особенно — когда ты еще ребенок. Поэтому, едва отойдя от пронзившего тело удовольствия, старший съезжает с чужой груди и заставляет подняться выше, зарывается в шею и почти что невинно целует соленую кожу, на которой блестят утекшие капли семени. Размазанная в грязь невинность, отдающая розовым маслом, бьет в голову, заставляет пьянеть, но им запрещено отдаваться желанию. Единственный, кому рабы имеют право отдаться, неторопливо ласкает Чимина ладонями, проводя по чувствительным бокам, и впивается в Джина взглядом с таким огнем на дне зрачков, что становится страшно: комната вот-вот воспламенится, начиная прямо с Сокджина. — Хочешь взять его? — это особая привилегия — говорить чуточку раскованнее, чем все. Господина не интересовало раболепство, он хотел быть на равных с толикой превосходства, давая свободу, но все еще обладая властью эту свободу отобрать. Джин принимал эти правила, позволял себе капризы и кокетство, вырывался шутливо, если у старшего было на то настроение; но сейчас все мосты сожжены, и игра сворачивает в другую сторону. Новые законы, совершенно другие, огнем блестящие в намджуновых глазах. Господин хочет зрелищ, ему нужны красивые, горячие тела под рукой, и это то, с чем его любимый раб справляется лучше всего. -- Одним движением его поднимают, заставляя перевернуться и оказаться лицом к лицу с господином. Вся чувствительность перешла в одно место, и теперь даже все равно, как и с кем именно — лишь бы наконец избавиться от этого напряжения. Но вместо касания к дрожащему органу Чимин ощущает чужие пальцы на заднем проходе. Они обводят сжимающееся от неприятных ощущений отверстие, прежде чем проникнуть сразу быстро и глубоко. Пак вздрагивает и пробует соскочить, не до конца осознавая, что делает — просто хочет уйти от трения и растяжения внутри. Это совсем не то, чего требует тело, и возбуждение спадает, стоит вспомнить первую с Намджуном ночь. Его удерживают на месте, зажимая, чтобы не смел вырываться; Паку же остается только скулить, выдавая звуки за стоны, чтобы не дай бог кого не обидеть. Он знал, какими жестокими могут быть люди, тело помнило побои и синяки. Пальцы исчезают, на бедра ложатся сухие ладони. Чимина растягивал Джин, конечно, господин ни за что не сделал бы этого сам. Как бы раба ни мыли и ни причесывали, он — низший человек, грязный во всех смыслах. Его не страшно бить, не зазорно втоптать лицом в грязь. Раб должен быть благодарным хотя бы за допуск в хозяйскую спальню. Не то, чтобы Пак ждал чего-то другого, но да, он ждал совсем другой жизни. Он не хочет втроем, не хочет с дышащим в затылок Сокджином, он вообще больше никак не хочет. К горлу подкатывает комок, в висках стучит от попыток не плакать. Чимин утыкается лбом в чужое плечо, когда чувствует проникновение горячей плоти. -- Мальчишку кидает из стороны в сторону; то блестящий масляный взгляд и жар, то холод рук и глотание слез. Джун посмеивается, зарываясь в черные волосы, и резче натягивает Пака на член. Он думал сделать нежнее и медленнее, но никогда не умел держать желания в узде, ложась в постель. Особенно, когда рядом его милый, красивый Сокджин, а на коленях ерзает юное и упругое тело. Ким оттягивает Чимина за волосы и прижимается к красным губам; извиняясь, гладит его поясницу и трется носом о щеку. Все поначалу строптивые, но мало кому достается шанс получить господина два раза подряд. Ухо опаляет еще одно горячее дыхание — Джин захотел ласки и брал ее любым способом. И кто бы посмел ему отказать? Намджун не отказывает, затягивая любовника в поцелуй. Он чувствует себя словно в любимом саду, окруженный цветами; касание к коже — потрогать листья, провести за ухом кончиком носа — вдохнуть аромат. В плечи вцепляются короткие пальчики, когда он входит особенно глубоко. Вся спесь сбивалась с рабов касанием к этой точке, сразу после они становились податливее жидкого золота. Пак стыдливо выстанывает на ухо, видимо, сам не верит, что может получать столько разных ощущений. Он любит и ненавидит, и с одинаковой вероятностью сейчас бы Намджуна убил и признался ему в любви. Джун любит, когда любят его. Поэтому снова целует перемазанный краской рот, на этот раз нежнее, склоняя на свою сторону и заставляя парня запутаться окончательно. Очаровательный мальчик, которого так приятно ломать. И тот трескается, мыча в намджуновы губы, сам подается вперед, понимая, что и сам урвет удовольствие, если захочет. В том и прелесть горячего, молодого тела, которое само знает, чего хочет, снося все «против» и «за», выстроенные разумом. Из-за чиминовой головы видно лицо Джина, припавшего ртом к молодой шейке. Искусность его ласк не знает границ, Ким давно изучил все точки, на которые стоит нажать. Его ладони оглаживают грудь младшего, цепляют темные бусины сосков, зажимают их между пальцев и трут. Чимина трясет. Тогда Джун опускает руку на его вновь истекающий смазкой орган, игриво оглаживает дрожащую головку, одновременно кусая распухшие от слишком долгих поцелуев губы; запястье покрывается густой спермой, а парня приходится удерживать на месте, чтобы дойти до пика самому. Намджун теряется в ощущениях. Узость на члене, пошлые звуки, губы и руки на плечах. Огни свечей сливаются и мутнеют, утягивая за собой. Ким слепо мажет носом в чужую шею и мягко прихватывает зубами, прижимая к себе одновременно два тела. — Иди сюда, иди ко мне, — зовет он Сокджина, прося оторваться от своей груди, и тот подползает сбоку, заставляя измотанного Чимина упасть по праву руку от господина. Пришел его черед завладеть вниманием. Джин впивается поцелуем сразу же, как ложится на Джуна, словно оголодавший зверь, поймавший добычу, и ерзает всем телом, захватив в ладони чужое лицо. Старший всегда был неугомонным и жадным, присутствие еще одного человека только распалило его инстинкты. Сокджину хватило бы пары минут, но он терзает Намджуна втрое больше, вытребывая касания и любовь, которой у доброго господина в избытке. Стоит ему насытиться, и все стихает, оставляя комнате лишь тяжелое тройное дыхание. -- Когда Господин заходит в спальню через неделю, его встречают два пышных цветка — кроваво-красная и нежная, персиковая роза.