Цветущая роза: научи меня

Чонгук наблюдает, как новичок невидяще пялится в зеркало, лениво и нехотя проводя расческой по волосам. У Тэхена красивые волосы – бывшие длинными еще до приезда, сейчас они прикрывали красивые уши крупными черными кольцами. Ким был в ужасном состоянии, когда его привезли: будто не кормленный пару недель, с глубокими тенями вокруг глаз и серым отчего-то лицом. Господин мог быть жесток, но никак не со своими партнерами. Гук за все пять лет в этом месте не получил от Чона ни одной серьезной травмы; Тэхен же выглядел будто жена пьяницы, глубоко несчастная и забитая, и Чонгук не мог не испытывать какой-то странной нежности к этому парню. Особенно, когда тот возвращался каждый день от Хосока, вынужденный следить за их разговорами с приехавшим Намджуном; учитывая манеру господина постоянно ерзать и трогать своих любовников, Гук ему не завидовал. Хотя Чон все равно отыгрывался ночью, пусть не на Киме, но на других; чаще всего на Чонгуке. Хозяин приставил к новичку лекаря, который осматривает его по пять раз на дню; в остальное же время Тэ находился либо рядом с Хосоком, либо был доверен Чонгуку под большую ответственность. Чон солжет, если скажет, что ему спокойно за юношу, когда тот не в поле его зрения. Слуги зовут на завтрак; чернявая голова поворачивается на голос, и огромные глаза загораются маленькими огоньками. Столовая была одним из немногих мест, где новенький казался живым. - Запивай иногда, - Гук ставит кувшин рядом с чужой смуглой рукой, наблюдая, как ее обладатель загребает все, что может, к себе на тарелку. Тэ всегда хорошо ест, даже очень; это так радует Чона – видеть, что хоть кто-то здесь ест с аппетитом. Ким смотрит на него подозрительно, но кивает и продолжает трапезу, как ни в чем не бывало, заталкивая в себя фрукты, будто их могут прямо сейчас отобрать. Никто не попадает сюда от хорошей жизни; Тэхен пришел в гарем от очень плохой. -- Проходят какие-то часы после отъезда Намджуна, и их общую комнату посещает Хосок. Он выглядит свежим и отдохнувшим: блестящие темные волосы причесаны тщательно, но лежат небрежно из-за привычки постоянно расчесывать их пятерней; загорелая от жаркого солнца кожа сияет на солнце, видимо, только что доведенная до совершенства десятками слуг. Господин падок на ласку и красоту и не видит ничего плохого в том, чтобы брать их как можно больше. Хищный взгляд скользит по зале, перемещается с одной кушетки на другую, цепляется за расшитые подушки и яркие одежды, но не задерживается долго. Гуку не нужно даже смотреть, чтобы знать: все рабы подобрались и томно вздыхали, стараясь выставить все свои прелести. Но это заведомо провальная тактика. Наконец, завидев нужного человека, Чон улыбается (скалится, думает Гук) и чуть не бежит к своей цели, порывисто подпрыгивая при ходьбе. Хосок старше Чонгука на семь лет, но выглядит как мальчишка большую часть времени. Как только Господин доходит до самого угла помещения, все взгляды меркнут, слышатся разочарованные вздохи и шепотки. Хозяин становится рядом с Тэхеном и протягивает руку к его волосам. - Красивый, - невпопад говорит он, перебирая волнистые пряди (хотя невольник пришел от Хосока совсем недавно), в то время как Гук хочет завыть от того, каким небрежным и грубым выглядит этот жест. Это не нравится и Тэхену, судя по его напряженному побледневшему лицу. – Ну-ну, не смотри на меня так, я этого не люблю, - голос опасно понижается в конце фразы; длинные волосы резко сгребаются в кулак. – А когда мне что-то не нравится, я это исправляю. Ты ведь не хочешь меня разозлить? Большие глаза наполняются ужасом. Раб бледнеет и отчаянно вертит головой, пугливо дергаясь и во все глаза смотря на Хосока через зеркало; тот все еще тянет за пряди и заставляет сильно поднять подбородок, прежде чем проговорить Киму на ухо что-то, отчего тот застывает, и уйти, все еще сверкая белозубым оскалом. -- Тэ начинают готовить ближе к вечеру, уведя в отдельную купальню от посторонних глаз. Господин любит идеальное и роскошное, дорогое настолько, чтобы даже известные богачи кусали локти, завидев подобную красоту, и спустя пару часов раб выходит с длинными стрелками на глазах, разодетый в лучшие шелка. Такие носит только Хосок, но если тот одевался небрежно, то на Кима бросили все усилия, чтобы раб выглядел сошедшей с холста картиной. Тэхен ненавидел того, кому все это предназначалось, и ему было дурно даже при взгляде на собственное отражение. В первую ночь он сильно замахнулся – чтобы иметь власть над Чоном, недостаточно красоты. Вряд ли достаточно чего-то вообще, чтобы неуправляемый богач склонил голову перед рабом; и даже та маленькая неудавшаяся попытка вести в постели обрубала все тэхеновы надежды на лучшую жизнь. Он предпочел бы замкнуться, сделать хотя бы вид, что ему все равно, что совсем не противно и не хочется выблевать обед; но вместо этого в глазах собираются слезы слабости и беспомощности, которые Ким не в силах остановить. Он не может, просто не может, будто что-то схватило поперек живота и тянет прочь из этого места, от этой резной двери, ведущей в хозяйские покои. Но уйти нельзя; тем более, сейчас, когда на кону стоит нечто большее, нежели положение в гареме. Слуга заходит, чтобы оповестить о прибытии наложника, и Ким начинает обратный отсчет. Десять, девять, восемь… - Пусть войдет, - слышится приглушенно из-за приоткрытой двери. Отсчет обрывается. Тэхен переступает порог. -- - Ты помнишь условия? – спрашивает Хосок лениво, отщипывая зеленую ягоду от грозди винограда. Он развалился прямо на подушках, что были брошены огромной кучей перед изножьем кровати, и сверкал на раба глазами снизу вверх, хотя казалось – сверху вниз. Невольник кивает, не отводя взгляда и показывая, пусть и мнимую, но решимость и непоколебимость, готовый начать игру за самый важный в жизни Тэхена приз. – Прекрасно. Ты ведь танцуешь, да? Покажи мне, чем ты зарабатывал на хлеб раньше. Ким только скрипит зубами, всеми силами стараясь не поддаваться на издевку; господин не знал и доли того, что делал раньше его раб, но прямо сейчас Тэ готов был вернуться на улицу и плясать день и ночь, только бы не стоять в комнате, удушливо пахнущей маслами и благовониями. Вместо этого он покачивает бедрами – звенят прикрепленные к поясу украшения, означая начало представления. Ему не привыкать к чужим взглядам на теле, даже к отсутствию музыки, которая теперь играет лишь в голове, помогая не сбиться с ритма, пока Ким выкручивает восьмерки и плавно переступает с ноги на ногу, вертясь и поворачиваясь, оглашая все помещение эхом от звона монет. Взмах – руки подаются наверх, позволяя крутиться на месте, ловко вышагивая перед Хосоком, что застыл с так и не съеденной ягодой; на миг Тэхен даже гордится, что не растерял способности очаровывать. Но длится это недолго, ровно до того, как на чужом лице расцветает хищный оскал, а пальцы давят виноград, пачкая ладонь в сладком соке. - Достаточно, - грубо обрывает Чон танец, и раб замирает, вытягиваясь по струнке. Сегодня он окончательно потерял свободу, не только внешнюю – внутреннюю, что не позволяет спокойно стоять и двигаться, даже громко дышать. Ким устремляет взгляд на мужчину, что раскрывает руку и выставляет ее вперед. – Подойди и слижи, - и юноша тут же бросается вперед, почти падая на колени. Он только тянется, чтобы приблизить к себе чужие пальцы, как вторая рука перехватывает запястья. – Без рук. Тэ честно старается держать в узде гнев, но отвращения в глазах скрыть не может, когда смотрит прямо в искаженное хищной гримасой лицо. Господин забавляется, ему скучно, а рабы созданы для того, чтобы делать хозяев счастливыми. Не отрывая взгляда от глаз напротив, Ким высовывает язык и проводит по сладкой коже самым кончиком языка; Чон вздрагивает, лицо меняется на какую-то секунду, прежде чем оскал становится шире. - Вот так. Продолжай, и может быть, сегодня я буду добр, - Тэхен не хочет даже узнать, в чем заключается его доброта. Он продолжает вылизывать узкую ладонь, безотрывно, но не видя смотря на Хосока, и тот, кажется, доволен происходящим до крика. Избалованный, вредный мальчишка, всегда получавший все игрушки, стоило лишь захотеть. Не повезло, наверное, его самому первому любовнику – или же тому было легче всего, потому что неопытность господина дарила власть. Жаль, у Тэ этой власти нет, есть лишь острое желание угодить, сделать так, чтобы сделка все-таки состоялась. Спустя время чужая рука освобождена от раздавленной ягоды, но полностью покрыта слюной, которую Чон вытирает о тэхенову щеку. - Умница, - хвалит он, поднимаясь над все еще сидящим на коленях рабом. – За мной. Тэхен опирается на руки, чтобы подняться, но щеку обжигает болезненный удар, от которого парня бросает влево; господин разъярен, это видно по его капризному лицу и сжатым кулакам. - Я разрешал тебе подниматься? – Ким молчит, решая не злить хозяина еще больше; однако в следующий миг Хосок со всей силы дергает его волосы на затылке, заставляя коротко вскрикнуть. – Я. Разрешал? – выцеживает он и удовлетворенно наблюдает за мотающим головой Тэ. – На колени, шлюха. Ему не остается ничего больше, кроме как опуститься и, наподобие собаки, следовать за чужими шагами, не смея даже поднять взгляд. Он мог привыкнуть ко всему: боль за многие годы стала притупляться, насилие Ким научился терпеть; но оскорблений в свой адрес невольник сносить не умел, и в глазах опасно быстро начали собираться слезы. Задумавшись, юноша не замечает, что путь окончен, и натыкается на господскую ногу, которая тут же отшвыривает его с грубостью, с какой обращаются с бездомными животными. - Поднимайся, если не хочешь еще. Тэ не хочет. А потому собирает всю свою волю, чтобы вновь подползти и сесть на колени, покорно опуская взгляд. Хосок любит полное подчинение, поэтому раб должен дать это хозяину. - Боже, только не реви, - брезгливо кривится мужчина, плюхаясь на кровать, и тогда Ким удивленно чувствует на своих щеках влагу. Чон упирается локтями в бедра, наклоняется и наблюдает за чужим лицом с несколько секунд, прежде чем лицо режет новый оскал. – А хотя, давай. Я хочу, чтобы ты плакал все это время. Это ведь не будет таким сложным, правда, Тэхен? От собственного имени передергивает; раб поднимает глаза, встречаясь с чужими, безумными. Хосок долго не смотрит, перекидывает ноги на постель и устраивается удобнее, хлопая ладонью рядом с собой, и Ким тут же забирается на кровать, все так же садясь рядом, ровно около чужой руки. - Ты помнишь, каким я люблю тебя видеть? – длинные пальцы сжимают коленку, ведут вверх по бедру, заставляя съежится и посылая по телу толпы мурашек. – Умница. Начинай. Дрожащими руками раб снимает с себя украшения и сбрасывает их на пол в одну кучу; Хосок следит взглядом за каждой брошенной вещью. Туда же летит вся одежда – приходится постараться, чтобы снять ее, много не двигаясь, - и Тэхен забирается на хозяина, ожидая дальнейших приказов. Чон тянется и проводит рукой по мокрой щеке, улыбается немного нежно. В следующую секунду пальцы грубо размазывают потекший уже макияж. - Вот так, - мужчина кривится, ведет черную линию дальше, мажет по щеке и виску, делая из юноши совсем уж дешевую блядь. – Ты можешь плакать сколько угодно, Тэхен. Сегодня нам это на руку. Продолжай. И он плачет. Горько, почти надрывно, задыхается, освобождая чужой твердый член и направляя его в себя. Раба долго готовили, но проникновение выходит тянущим и болезненным, и новые слезы капают на чужую грудь, оставляя блестящие капли. Спустя время Ким просто позволяет себе потеряться: движется будто не сам, а как заведенная механическая игрушка, выполняющая одно и то же движение из раза в раз, слепо смотрит на пятна своих же слез. Он даже почти не слышит звуков – будто его укрыли плотной подушкой или окунули в воду. Так легче. Так можно не замечать чужих рук, подхвативших под бедра; редких низких стонов, издаваемых на особо глубоких толчках; удовлетворенной улыбки, когда господин заполняет раба горячим семенем, насаживая до упора, а после не спешит выходить. Ким даже не сразу понимает, что все закончилось, а потому сидит, пытаясь отдышаться, и отстраненно размышляет, когда будет следующий толчок; но его снимают с себя и валят рядом, как надоевшую за целый день одежду. - На сегодня свободен, - бросает Хосок, лениво отворачиваясь от раба и замирая. Ким не может видеть чужого лица, но думает почему-то, что завтра его сюда не позовут. -- Когда Тэ возвращается в спальню, на нем нет лица; только размазанная косметика и встрепанные волосы, кажется, неживые, приделанные на пустую оболочку. Он еле как ковыляет до постели и падает на нее, запнувшись о ножку кровати, отползает подальше и сжимается в маленький неопрятный комок. В темноте комнаты слышится тихий, глушимый старательно плач. Гук прекрасно помнил свои первые дни и недели; Чон редко упускает возможность вытрясти из новой игрушки все, на что та способна, и младшему долго доставалось за непокорность, пару раз Хосок даже заносил руку – но не бил никогда. Хотя, казалось, господина только распалял полный непринятия юношеский взгляд, и ночь за ночью тот брал только Чонгука. Но в тогдашнем юноше была сталь, горела внутри ненависть огненным стержнем, что не позволяло сломиться и приползти на коленях (даже если от этого зависело повторение наказаний); в Тэхене же Гук видел только пепел прошлой жизни, осевший на дне смотрящих, не видя, глаз. Он забирается к соседу на кровать и мягко утыкается носом в спину; не решается в первое время обнять, но, слыша усилившийся плач, прижимает к себе, мягко гладит неопрятные волосы. Так плачут только те, что возвращаются не от того человека, который делал вещи, предназначенные другому. - Прошлого не вернешь, - с замиранием сердца проговаривает Чонгук, сгорая внутри от того, насколько горько и отчаянно Тэхен плакал. – Надо учиться жить здесь. Это может быть весело, знаешь? Я видел много забавных ссор; девочки даже любят драться, ты бы их видел! Все это больше походит на разговор слепого с глухим – есть что-то, чего Чон не знает, а Тэ не желает его слушать, погруженный в свои страдания. Поэтому старший затихает, решая не продолжать разговор и дать мальчику выплакаться. Не каждый может позволить себе такую роскошь – лить слезы на чужом плече, но это Тэхен. Тэхену простительно все. -- Они заснули вместе, но за ночь младший как-то умудрился повернуться, и теперь горячо и щекотно дышал Гуку в шею. То было спокойное и умиротворенное дыхание спящего человека, которого так не хотелось будить. Да и, в общем-то, это было необязательно – можно было даже пропустить завтрак и поесть после. Но нельзя допустить, чтобы все видели новичка слабым и сломленным; если вдруг кто-то решит, что Тэхен – удобная жертва, его заклюют, и даже Чонгук почти не сможет ничего сделать. - Тэхен-а, - ласково зовет он, осторожно касаясь чужого лица. Оно все еще перемазано краской и опухло от слез, но это делает Кима только невиннее и моложе. Такому маленькому созданию место максимум в мелких служках, но никак не в хозяйской постели. – Эй, пора просыпаться, иначе опоздаем, и ты не сможешь выбрать самую красивую лепешку. На последнем слове глаза напротив открываются с трудом, но вполне осознанно. Оказывается, довольно просто поднять человека – нужно лишь знать, что ему предложить. Например, прохладную воду и мыло, чтобы стереть с щек черные разводы, которые на открывшем глаза Тэхене смотрелись жутко. - Лепешку? А можно две? – неожиданно спрашивает тот, и Чонгука пробирает дрожь от того, насколько забито и хрипло был задан вопрос. Перед ним лежал не юноша, призванный удовлетворить господиновы прихоти – но мальчишка, отчаянно требующий заботы одним своим видом. Сердце сжимается, стоит Гуку вспомнить о младшем брате, оставшемся, казалось, в далеком прошлом. - Сколько угодно, - обещает Чонгук и тянет Тэхена с кровати. -- Они спокойно проводят целых два дня; Тэ немножечко оправляется, только плачет по ночам все еще горько и отпихивает соседа, желающего помочь. У них широкие кровати и множество подушек, раскиданных по комнате, и старший ложится чуть поодаль, показывая молчаливую поддержку, но не смея трогать. Хватит с парня нежеланных прикосновений, хоть где-то должна выполняться его воля. Пусть даже в такой простой мелочи. - Я не могу без него, - срываясь, выскуливает Тэхен, заставляя Чонгука подобраться не хуже сторожевого пса. Долгое время после по комнате лишь разносятся всхлипы, но в один момент все стихает, чтобы продолжиться еще громче: - Он такой маленький, он… я не знаю, как он там, Гук, я не знаю! Он так плакал тогда, я думал, что умру; я и сейчас умру, если его не увижу. А вдруг не увижу?.. - Увидишь, - зачем-то обещает Гук, только чтобы пообещать. – Ким Намджун – старый друг нашего господина, и они часто ездят друг к другу, так что, возможно… - Возможно, - все звуки пропадают, наполняя комнату непривычной тишиной. Тэтэ успокаивается так же быстро, как и расстраивается, и это было бы плюсом, не пугай оно Чона так сильно. -- На третью ночь Кима снова забирают; он должен был показать намного больше, чем успел за каких-то пару раз, чтобы все получилось – таково было условие, поставленное Хосоком, и раб из кожи вон лез, глотал слезы и семя, позволяя вертеть себя, как угодно, но в голове вечно стоял один-единственный образ, ради которого Тэ все еще жил. -- - Что он делал с тобой?! – испуганно восклицает Чонгук, в очередной раз встречая заплаканного соседа. Это только вторая ночь с господином, но на невольнике нет лица; кажется, еще чуть-чуть, и тот упадет навзничь и больше не встанет. Чон рвется вперед, готовый подхватить бездыханное тело в любую секунду, но младший выставляет руку вперед, призывая остаться на месте. - Ничего, что я не мог бы выдержать, - Гук не верит ему, потому что с таким лицом не храбрятся, но беспомощно кивает, наблюдая за забирающимся на его кровать Тэ. Тот проползает на четвереньках и сворачивается клубком в ногах у соседа, застывая с открытыми глазами. И этот вид настолько отчего-то вдруг злит Чонгука, что тот поднимает безвольное тело и трясет за плечи пару раз, ловя на себе панический взгляд. - Знаешь, в чем твоя ошибка? – грозно говорит Чон, получая в ответ беспомощное мотание головой. – Ты строишь из себя чертову жертву. Таких сотни здесь, и еще сотни выгнали за негодность. Тебя берет господин – а это, поверь, настолько серьезная привилегия, что рабы готовы на все, только бы заполучить хотя бы одну ночь. Он тебя режет? Ломает кости? Нет? Какого черта тогда, Тэхен? Почему ты заставляешь меня бояться каждый раз, когда приходишь оттуда? На миг кажется, что он сморозил форменную глупость. Гук дышит тяжело и часто, пытаясь справиться с гневом, но дрожащий в его руках парень заставляет раздражаться сильнее. - Я сделаю все, что угодно, чтобы ты не был несчастным, Тэхен. Я могу многое, и ты это знаешь, но спать с ним за тебя я не буду. Это гарем, Тэ, и ублажать господина – обязанность. Пользуйся этим, пока можешь, и больше не плачь. Не заставляй меня волноваться еще больше. -- Тэ забирают еще и еще, но теперь тот не норовит упасть по приходу в спальню. Его спина распрямилась, глаза смотрят прямо и цепко, будто что-то успело измениться за каких-то пару дней после того разговора. Не сказать, чтобы это сильно успокаивало Чонгука, но теперь Ким хотя бы выглядел сильным и мог избежать норовящих его заклевать соседей. -- Чон в который раз скидывает чужое тело с себя, не в силах больше смотреть на посеревшее, превратившееся в непроницаемую маску измазанное лицо. Такое же в точности он видел вот уже с полтора десятка лет назад, и сейчас решил вспомнить былое. Однако сделал хуже только себе. Пора заканчивать с этим. -- В одну из ночей Ким вальяжно заходит и на ходу стаскивает надоевший шелк, чтобы надеть что попроще; волосы, казалось, были почти не тронуты, на губах играла жутковатая ухмылка. - Он сказал, что собирался сделать это с самого начала, - гудит младший, полностью раздевшись. – Сказал, что даже если бы я не согласился, он бы все равно взял меня к Чимину. Я такой кретин, Гук, такой чертов кретин, продавшийся ни за что. Чон смотрит на соседа, еще более сломленного, чем несколько недель назад; смотрит, но перед глазами только мелькают картинки: вот господин, шепчет что что-то Тэхену на ухо; с того же вечера началась вся эта дрянь, из-за которой они так много пережили. Хозяин бывает жесток, и Гук думал, что только с врагами – но оказалось, рабы тоже подходят для господских забав.